Ричард Шварц – Внутренние семейные системы. Принципы и методы подхода от основателя IFS-терапии (страница 13)
Несмотря на эти сообщения из самых разных источников, идея о том, что разум содержит множество дискретных, автономных персонажей с целой сетью взаимоотношений, остается, как писал Юнг, «самой неудобной вещью, с которой приходится мириться». Представление о нормальной множественности осталось на периферии науки о душевном здоровье и западной культуры в целом. Можно говорить о внутреннем ребенке, суперэго или характере, но очень немногие из нас считают их внутренними существами буквально. Мы воспринимаем их как метафоры эмоциональных состояний или аспекты нашей единой личности. Труды Ассаджоли по-прежнему маргинализованы, и, хотя работа Юнга во многом повлияла и продолжает влиять на западную культуру, субличностный аспект его мыслей гораздо менее широко признан или понят. Мы по-прежнему держимся за идею единого разума, цепляясь за убеждение, что люди, у которых их больше одного, – «бедные души», страдающие диссоциативным расстройством идентичности. Нередко клиенты со страхом спрашивают: «Как вы думаете, я психически болен?» – после первого внутреннего путешествия.
Я всё больше узнавал о традициях различных коренных народов, и мне становилось всё очевиднее, что идея единства разума – относительно недавнее изобретение. Культуры коренных народов по всему миру хорошо знакомы и близки не только с миром духов, но и с внутренним царством, населенным множеством разных голосов и характеров. Возможно, идея о множественности нормального разума – не столько радикальный отход от устоявшихся теорий, сколько возвращение к вековой мудрости, от которой радикально отошла наша нынешняя парадигма.
Я не пытаюсь преуменьшить трудность смещения наших убеждений в сторону нормальной множественности. Несмотря на накопленные свидетельства, мне потребовалось по меньшей мере пять лет после тех ранних исследований с Аней, прежде чем я смог полностью принять такую возможность. В отличие от таких людей, как Аня и Магда, я всё еще не ощущаю это в себе интуитивно, если намеренно не фокусирую свое осознание внутри. В обычном состоянии сознания я не замечаю тонких изменений в восприятии и поведении или в привычных голосах по мере того, как части приходят и уходят. Всё это сливается воедино в мозаику моего опыта, и я отождествляю себя с ее целостным образом, не подозревая о ее фрагментах – до тех пор, пока один из них не расстроится и не возьмет верх. Тогда я могу почувствовать, насколько сильно я меняюсь. Например, можете ли вы вспомнить случай, когда член семьи или партнер причинил вам боль и вы разозлились на него? Как изменились ваши мысли не только об этом человеке, но и в целом? А ваше зрение, осанка и движения, голос? Лично у меня возникает ощущение, словно моим телом временно завладел другой человек. Я начинаю мыслить в категориях черного и белого, хорошего и плохого. Я чувствую себя моложе, импульсивнее и энергичнее. Моя любовь или сочувствие к другому человеку исчезают; я могу видеть только свою сторону, у меня возникает непреодолимое желание добиться своего. Я могу быть безрассудным, мало заботясь о последствиях своих действий или слов. Мой противник меняется физически, становясь всё уродливее и отвратительнее. Я внезапно становлюсь демонстративным, широко жестикулирую, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Я склонен громко ныть и говорить с презрением или снисходительностью. В общем, я превращаюсь из разумного подобия человеческого существа в полного гормонов, эгоцентричного подростка.
Сосредоточившись на этом гневе и задавая ему вопросы, я узнал, что это действительно была подростковая личность во мне, которая не только злилась, но и страдала, боялась. Подросток во мне верил, что должен защитить меня от вредного воздействия людей, с которыми я сблизился, поэтому в минуты опасности он проявлял свой гнев. Однако гнев – не его сущность, он просто приходит вместе с его защитной ролью. Он героически закрывает собой молодую часть меня, несущую боль прошлых отказов, и противостоит моей испуганной части, которая боится противостоять кому бы то ни было. Если вы сможете сосредоточиться на своем гневе с позиции любопытства, вы удивитесь, узнав, что он – тоже гораздо больше, чем просто набор эмоций. Возможно, вы даже поймаете себя на том, что испытываете сострадание и благодарность за это.
Таким образом, термин «части» кратко описывает это явление. Я взял это слово, потому что оно удобнее для пользователя, чем «субличность». Все говорят что-то вроде: «Часть меня хочет пойти сегодня на работу, но другая предпочла бы остаться в постели». Но я говорю о полном спектре внутренних личностей, мало чем отличающихся от изменений, обнаруживаемых при диссоциативном расстройстве. Из-за того что люди с таким диагнозом подвергались жестокому обращению в детстве, у них есть части, которые настолько изолированы друг от друга и поляризованы, что, когда одна из них берет верх, происходит резкое изменение поведения, а иногда и потеря памяти о времени, когда другие части были на месте. Такие клиенты нуждались в максимальной внутренней изоляции, чтобы выжить. У тех из нас, чье детство не было наполнено ужасными переживаниями, есть части, соотносящиеся более гармонично, поэтому мы чувствуем себя и выглядим более интегрированными. В этом контексте наличие целостной личности не означает отсутствия частей. Части лучше ладят и работают вместе, но они не исчезают. Они всплывают на поверхность и удаляются, и мы ощущаем их присутствие, но наша идентичность меняется не так резко, ведь остальные на месте, когда это происходит.
Поскольку мой взгляд на части сменился с одномерного (сердитый человек) на многомерный (обиженный подросток, вынужденный играть роль сердитого человека), я смог использовать свои знания в области семейной терапии, чтобы лучше понять их затруднительное положение. Например, у меня был 15-летний клиент, Лиам, у которого возникли неприятности в школе и родители которого говорили, что дома он всегда кажется сердитым. Как семейного терапевта меня учили расспрашивать клиента о семейной истории и взаимоотношениях с другими членами семьи и сверстниками, чтобы понять его поведение в контексте. Задавая вопросы, я узнал, что Лиам считал себя защитником матери и младшей сестры, потому что его отец в прошлом жестоко обращался с ними. В свете этой истории неудивительно, что Лиаму пришлось играть роль разгневанного защитника.
В целом мы не приучены мыслить в терминах взаимосвязанных систем. Наша культура индивидуалистична, в ней предполагается, что люди несут ответственность за свое поведение. Беременных подростков считают аморальными, безработных – ленивыми, наркоманов – склонными к гедонизму. Мы редко ищем связи и часто рассматриваем любые предлоги как оправдание безответственного поведения. Лиама считали одним из плохих детей в школе, у него диагностировали расстройство поведения. Все судили о его книге по обложке. Процесс выяснения того, как поведение человека связано с отношениями с другими людьми или с событиями прошлого, вместо того чтобы судить исключительно по тому, как он выглядит или действует, называется
Имея опыт системного мышления, я начал пытаться понять, как роль части клиента связана с ее взаимоотношениями с другими частями, точно так же, как я связал гнев Лиама с его положением в семье. Как упоминалось ранее, расспросив критика Ани о том, что, по его мнению, могло произойти, если бы он не заставлял ее чувствовать себя так плохо, я выяснил, что в роли критика эту часть удерживали два набора внутренних взаимоотношений. Критик опасался, что, если он не будет постоянно давить на Аню, другие части возьмут верх и она растолстеет. Он также переживал, что уязвимые детские части, которые он защищал, пострадают из-за того, что ее отвергнут. Лиам, как ему казалось, был вынужден оставаться в своей гневной роли, потому что находился в конфликте с отцом и защищал мать и сестру, а критик Ани не мог измениться из-за того, что конфликтовал с одними частями, защищая другие.
Что всё это значит для вас и ваших внутренних взаимоотношений? Во-первых, это подчеркивает, что ваше понимание своих частей будет определять ваше отношение к ним. Если вы воспринимаете их как усвоенные убеждения или одномерные эмоциональные состояния, у вас мало оснований прислушиваться к ним или открывать им свое сердце. Но если вы верите, что они – многомерные автономные личности, у вас будет гораздо больше шансов подойти к ним с любопытством и состраданием.
Во-вторых, это означает, что ваш разум – сложная система. Ваши части связаны друг с другом отношениями, которые напоминают отношения между людьми в семьях. Многие ваши части не могут измениться, пока сначала не изменятся те, которые они защищают или с которыми ведут борьбу. Если вы проявите любопытство к какой-то части, то узнаете о причинах, по которым она боится меняться, и о том, что иногда они реалистичны. Например, я работал со многими городскими детьми, которые не могли позволить себе разрушить защитную стену неуверенности и бравады в своих кварталах, поскольку другие напали бы на них, если бы они были уязвимы. Однако нам удалось договориться с этими защитниками, чтобы дети, научившись заботиться о своих уязвимых частях, могли быть более избирательными, решая, когда их стены действительно нужны.