Юлия Никитина – Почему мы поем? Феномен единственного вида (страница 4)

Они делают это, потому что ритмичные звуки отпугивают хищников и демонстрируют чужакам, что эта группа – слаженная и опасная сила.

Они делают это, потому что запоминают важную информацию – где вода, где еда, какой корень лечит лихорадку.

Они делают это, потому что успокаивают детей и укрепляют связь между матерью и младенцем.

Они делают это, потому что это приятно. А приятно это потому, что эволюция наградила дофамином тех, кто синхронизируется с другими – ибо синхронизированные выживают чаще.

Первый удар камнем о камень не был «изобретением музыки». Это было открытием того, что всегда было в нас: потребности в ритме, в гармонии, в звуке, который говорит «ты не один».

Эта потребность не исчезла. Она видоизменилась, усложнилась, обросла культурными наслоениями, но осталась той же самой. Когда вы включаете любимую песню после тяжелого дня – вы делаете то же самое, что делали ваши предки три миллиона лет назад. Вы синхронизируете свой внутренний ритм с внешним. Вы напоминаете себе, что вы – часть чего-то большего.

И это, возможно, самое важное, что музыка делает для нас. Не только в саванне. Но и здесь, сейчас, в мире, где мы часто чувствуем себя такими одинокими, несмотря на миллиарды других людей вокруг.

В следующей главе мы зададим себе еще более дерзкий вопрос: если музыка так важна для нас, почему другие животные не делают ничего подобного? Почему шимпанзе не поют хором? Почему дельфины не сочиняют симфонии? Почему музыка – исключительно человеческое явление? Это загадка, которая привела ученых к неожиданным и даже шокирующим выводам.

Почему слоны не поют в караоке?

Я никогда не забуду тот вечер в Кении. Это была моя первая поездка в Африку как исследователя – не туриста, нет, я приехала с конкретной целью: послушать слонов. Звучит странно, правда? Обычно люди едут в Африку смотреть на «большую пятерку» – львов, леопардов, носорогов, буйволов и, конечно, слонов. Я же приехала их слушать.

Было около семи вечера, солнце опускалось за горизонт, и небо окрасилось в оттенки пурпурного и оранжевого, которые ни один фильтр на камере не может передать правильно. Мы сидели в открытом джипе с доктором Джойс Пул – знаменитым этологом, посвятившим жизнь изучению слонов – и ждали. Вокруг нас, в сухой траве, паслось стадо примерно из двадцати особей. Матери с детенышами, несколько молодых самцов, одна старая матриарх.

– Сейчас начнется, – шепнула Джойс. – Они разговаривают.

Я надела наушники, подключенные к специальному микрофону, который улавливает инфразвук – звуки ниже того порога, что слышит человеческое ухо. И я услышала это. Гул. Низкий, глубокий, вибрирующий, как будто сама земля запела. Слоны общались между собой на расстоянии нескольких километров. Их «голоса» проходили сквозь траву, сквозь деревья, сквозь наши тела, и я физически ощущала эти вибрации где-то в грудине.

Это было потрясающе. Это было красиво. Это было музыкально.

И все же, сидя там, в африканских сумерках, я задала себе вопрос, который мучает меня уже много лет: «Это музыка? Или это что-то другое?»

Потому что, если мы называем это музыкой, тогда границы размываются. Если слоны «поют» (а они действительно издают сложные, модулированные, повторяющиеся звуковые паттерны), тогда утверждение «музыка – исключительно человеческое явление» оказывается под угрозой. Но если это не музыка, тогда мы должны объяснить, почему. В чем разница между низким гудением слонихи, зовущей свое стадо, и низким гудением виолончели в сонате Брамса?

Эта глава – о разнице. О той самой черте, которую мы, люди, провели между собой и остальным животным миром. И, как вы увидите, эта черта не так проста, как кажется. Но она существует. И она говорит о нас гораздо больше, чем о животных.

Прежде чем мы нырнем в дебри зоомузыкологии (да, есть и такая наука), я хочу объяснить, почему я вообще включила эту главу в книгу. Вопрос «почему музыка только для людей?» – это не просто вопрос о музыке. Это вопрос о человеческой природе.

Если мы сможем понять, что именно отличает музыку человека от звуковой коммуникации животных, мы сможем понять, что делает нас людьми. Не в биологическом смысле (два уха, одна гортань), а в смысле когнитивном и культурном.

Вот вам пример. Многие виды птиц издают сложные, мелодичные, ритмически организованные звуки. Соловей, например, может производить до 300 различных звуковых элементов в одной песне. Это технически впечатляет. Но когда соловей поет весной, он делает это по одной из трех причин: а) я самец, и я хочу привлечь самку; б) я самец, и я предупреждаю другого самца, что эта территория моя; в) я самец, и я просто сообщаю всем вокруг, что я жив и здоров. Всё. Три функции. И они жестко запрограммированы в его маленьком птичьем мозге.

Когда человек поет – даже когда он поет самую простую колыбельную своему ребенку – количество потенциальных причин бесконечно. Я пою, потому что люблю. Я пою, потому что мне грустно. Я пою, потому что хочу рассмешить. Я пою, потому что вспоминаю свою бабушку, которая пела эту же песню. Я пою, потому что сегодня солнечно. Я пою, потому что хочу, чтобы мой голос соединился с голосами других людей, и мы почувствовали единство. Я пою, потому что я хочу петь – само по себе пение приносит удовольствие, независимо от его утилитарной функции.

Эта «бесполезность» музыки (или, точнее, ее самоценность) – возможно, самое главное, что отличает человеческое музицирование от вокализации животных. Животное никогда не издает звуки просто потому, что это красиво. Красота – это человеческая категория, связанная с эстетическим переживанием, которого, насколько мы знаем, животные лишены.

Но давайте не будем торопиться с выводами. Возможно, мы просто недостаточно хорошо слушаем.

Начнем с самых очевидных кандидатов на звание «музыкальных животных» – птиц. Человека всегда очаровывало птичье пение. Соловьи, дрозды, канарейки, жаворонки – их голоса вдохновляли композиторов от Вивальди до Мессиана. Существует даже целый жанр классической музыки, имитирующий птиц (вспомните «Лебедя» Сен-Санса или «Весну» из «Времен года»).

Но что на самом деле происходит, когда птица поет?

Анатомия птичьей песни

Птицы поют не горлом, как мы, а с помощью специального органа – сиринкса. Он расположен глубоко в грудной клетке, там, где трахея разделяется на бронхи, и позволяет птице издавать два независимых звука одновременно. Да, вы не ослышались. Птица может вести две мелодические линии параллельно – как пианист, играющий разными руками. С технической точки зрения это гораздо сложнее, чем все, на что способен человеческий голосовой аппарат.

Некоторые виды (например, бурый пересмешник) могут запомнить до 2000 различных звуковых паттернов, включая имитацию других птиц, лягушек, насекомых, а иногда и механических звуков. В Австралии были зафиксированы лирохвосты, имитирующие звуки бензопил, автомобильных сигнализаций и даже затворов фотоаппаратов.

Если бы мы оценивали музыку по технической сложности, птицы были бы виртуозами мирового уровня.

Но есть три «но»

Первое «но»: птицы не импровизируют. Их песни – это жесткие, генетически запрограммированные последовательности, которые лишь незначительно варьируются в зависимости от опыта. Молодой соловей учится петь, слушая взрослых, но он учит конкретную песню, а не принцип пения. Он не может взять и придумать новую мелодию, которой не было в его репертуаре. Ученые проводили эксперименты: если вырастить птенца в изоляции от других птиц, он все равно будет издавать звуки, но это будет примитивный, «недоученный» вариант песни своего вида. Он не сочинит ничего нового.

Человек же импровизирует постоянно. Каждый раз, когда я напеваю мелодию под душем, я ее слегка меняю. Джазовый музыкант каждую ночь играет одни и те же стандарты по-разному. Ребенок придумывает песенки из двух нот. Эта способность к продуктивной вариативности – ключевое отличие.

Второе «но»: птицы не получают эстетического удовольствия от пения. Это сложно доказать, но есть косвенные признаки. Например, птица никогда не поет в одиночестве для собственного удовольствия. Попугай может повторять слова, выученные от человека, но он делает это потому, что это вызывает реакцию хозяина (социальное подкрепление), а не потому, что ему нравится звук собственного голоса. Если вы включите соловью запись его собственной песни, он не испытает восторга. Скорее всего, он примет ее за песню другого самца и попытается прогнать конкурента.

Третье «но»: птичья песня никогда не бывает «просто так». У каждой песни есть конкретная, измеримая биологическая функция. Самцы поют в брачный период, чтобы привлечь самок. Они поют на рассвете, чтобы объявить о своей территории. Они издают сигналы тревоги, когда видят хищника. Но они никогда не поют, потому что им грустно. Или потому что идет дождь. Или потому что красивое небо. Или потому что они вспомнили вчерашний день.

Биолог Оуэн Логан из Техасского университета провел блестящее исследование, в котором он и его команда подвергали птиц разным условиям среды. Они меняли освещение, температуру, наличие корма, присутствие других птиц. И обнаружили, что птицы поют ровно в тех ситуациях, которые эволюционно значимы: утро (обозначение территории), брачный сезон (привлечение партнера), присутствие чужака (агрессия). Никакой корреляции с «настроением» или «красотой момента» не было.