Юлия Никитина – Почему мы поем? Феномен единственного вида (страница 6)

Тяжелый рок вызывал у собак признаки стресса: дрожь, учащенное дыхание, лай.

Классическая музыка, наоборот, успокаивала: собаки ложились, расслаблялись, у них снижался пульс.

Поп-музыка и разговорная речь не вызывали особой реакции.

Но – и это важное «но» – собаки не понимают музыку. Они просто реагируют на ее акустические свойства. Тяжелый рок – это громко, резко, с внезапными перепадами громкости, что для собаки звучит как сигнал тревоги. Классика – это плавно, предсказуемо, с постепенными изменениями, что ассоциируется с безопасной средой.

Когда моя Айра подходит к динамику под Брамса, она не наслаждается гармониями. Она просто чувствует себя в безопасности, потому что плавные, предсказуемые звуки говорят ее древнему, доисторическому мозгу: «Все спокойно, хищников нет, можно отдыхать».

Итак, мы обошли всех кандидатов. Птицы – сложные сигналы, но без эстетики и без импровизации. Киты – культурная передача, но строго в рамках биологической функции. Обезьяны – наши ближайшие родственники, но без ритма, без мелодического слуха и без вокального обучения. Слоны и дельфины – впечатляющая коммуникация, но не искусство.

Остается один вид, который создает музыку ради самой музыки. Homo sapiens.

В чем же наша уникальность? Я выделяю четыре ключевых отличия.

Отличие первое: музыка как самоцель

Животное никогда не издает звуки просто потому, что это приятно. Его звуки всегда служат какой-то биологической цели: привлечь партнера, прогнать конкурента, предупредить об опасности, найти детеныша.

Человек же поет, когда он один. Человек играет на гитаре в пустой комнате. Человек насвистывает мелодию, идя по улице, без всякой цели, кроме самого насвистывания. Человек плачет под музыку, даже если она не связана с его текущей жизнью. Человек тратит часы на сочинение песни, которую никто никогда не услышит.

Эта самоценность музыки – возможно, самое радикальное отличие. Эволюция не объясняет ее напрямую. Эволюция говорит: делай то, что помогает выживать и размножаться. Но музыка в отрыве от этих целей не помогает. И все же мы это делаем. Мы делаем это тысячелетиями. Мы делаем это, даже когда это опасно (вспомните музыкантов на «Титанике», игравших до последнего момента).

Это напоминает мне слова философа и нейробиолога Йоахима Трейнера: «Музыка – это единственное человеческое поведение, которое не имеет очевидной адаптивной функции, но при этом универсально для всех культур. Это загадка, которую эволюция нам оставила».

Отличие второе: абстракция и метафора

Когда соловей поет, его песня означает ровно то, что она означает: «Я здесь, я самец, я хочу самку, это моя территория». Никакого второго слоя, никакой метафоры.

Когда человек поет «Я тебя люблю», эти три слова могут означать тысячу разных вещей в зависимости от контекста, интонации, истории отношений, культурных кодов. А когда человек поет песню без слов (например, вокализ), смысл становится еще более размытым и одновременно – более глубоким. Та же мелодия может быть и радостной, и печальной в зависимости от того, как ее исполнить и как ее услышать.

Человеческая музыка оперирует абстрактными значениями. Она может выражать то, для чего у нас нет слов. Она может заставить вас чувствовать ностальгию по месту, где вы никогда не были, или печаль по человеку, которого вы никогда не знали. Это – чистая магия абстракции, недоступная ни одному животному.

Отличие третье: комбинаторная креативность

Животные могут комбинировать звуки, но в очень ограниченных пределах. Птица может переставлять фразы местами, кит может менять порядок тем. Но ни одно животное не способно на то, что человек делает постоянно: взять совершенно новые звуки, соединить их новым способом и создать нечто, чего никогда раньше не существовало.

Эта способность называется комбинаторной креативностью, и она опирается на нашу уникальную когнитивную систему. Мы не просто повторяем то, что слышали. Мы перерабатываем это, смешиваем с другим материалом, добавляем что-то от себя, экспериментируем с результатом. Каждая новая песня – это комбинаторный акт, пусть даже в ней использованы те же 12 нот, что и в песнях тысячи лет назад.

Исследователи из Университета Торонто провели эксперимент, в котором сравнивали музыкальную креативность людей и птиц. Они давали и тем, и другим возможность «сочинять» новые последовательности из существующих звуковых элементов. Люди мгновенно начинали создавать новые паттерны, причем делали это с удовольствием, часто улыбаясь и подпевая себе. Птицы же либо повторяли заученные последовательности, либо издавали случайный шум. Ни одной новой, осмысленной комбинации.

Отличие четвертое: музыка и самосознание

Это, наверное, самое глубокое отличие. Человек не просто делает музыку. Он рефлексирует о музыке. Он задает вопросы: «Почему эта мелодия заставляет меня плакать?», «Что хотел сказать композитор?», «Как эта песня связана с моей жизнью?».

Эта способность к мета-познанию (мышлению о мышлении) позволяет нам использовать музыку для исследования самих себя. Музыка становится зеркалом, в котором мы видим свои эмоции, воспоминания, желания, страхи. Животные не обладают самосознанием в этом смысле. Они не задаются вопросом, почему они издают тот или иной звук. Они просто издают его, когда биологическая программа говорит им это сделать.

А что, если мы ошибаемся? (Контраргументы)

Я должна быть честной. Не все ученые согласны с тем, что музыка – исключительно человеческое явление. Есть небольшая, но уважаемая группа исследователей (их называют «биомузыкологи»), которая утверждает, что мы просто не умеем слушать животных.

Их главный аргумент: мы оцениваем животных по человеческим стандартам. Мы ждем от них мажора и минора, такта и ритма, куплетов и припевов. Но, возможно, их музыка устроена иначе. Возможно, у китов своя «тональность», которую мы не можем воспринять, потому что наш слух настроен на другие частоты. Возможно, у слонов есть своя «гармония», построенная на инфразвуковых интервалах, которые мы не различаем.

Это сильный аргумент. Как слепой от рождения человек не может оценить живопись, так и мы, возможно, не можем оценить звуковой мир животных, потому что наши уши и наш мозг просто не предназначены для этого.

И все же я склоняюсь к традиционной позиции. Даже если мы когда-нибудь расшифруем коммуникацию китов до последнего щелчка и обнаружим там невероятную сложность, один факт останется неизменным: животные не создают музыку ради музыки. Их «песни» всегда служат какой-то утилитарной цели. И пока кто-нибудь не зафиксирует кита, который поет в одиночестве посреди океана, без самок поблизости, без конкурентов, без угроз, просто потому, что ему хорошо и он хочет спеть – до тех пор я буду утверждать, что музыка остается человеческим феноменом.

Мы вернулись в лагерь после заката. Я сидела у костра с Джойс Пул, пила крепкий чай и пыталась сформулировать то, что чувствовала.

– Это было невероятно, – сказала я. – Их голоса... у них есть структура, повторения, вариации. Почему мы не называем это музыкой?

Джойс, которая изучает слонов уже сорок лет, помолчала. Потом ответила:

– Потому что музыка – это когда ты поешь для себя. Слоны поют друг для друга. Точнее, они говорят друг с другом. Очень сложно, очень красиво, но это разговор, а не песня.

Она помолчала еще немного и добавила:

– Знаешь, я иногда думаю: может, мы просто ревнуем? Может, нам обидно, что у слонов есть что-то похожее на нашу музыку, но мы не можем этого признать, потому что тогда мы перестанем быть особенными?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я знаю одно: когда я слушала тех слонов в саванне, я чувствовала себя не одинокой. Я чувствовала связь – не с животными, нет, а с чем-то гораздо более древним. С самой идеей звука как моста между существами.

Возможно, музыка в том виде, в каком мы ее знаем – с ее гармониями, мелодиями, ритмами, смыслами – действительно только человеческая. Но потребность в звуке, который говорит «я здесь, я чувствую, я существую» – эта потребность древнее нашего вида. Она старше динозавров. Она старше самого времени.

И, может быть, когда слониха зовет свое стадо низким инфразвуком, она делает то же самое, что и мы, когда поем колыбельную ребенку. Она говорит: «Я здесь. Ты не один. Мы вместе».

А это, в конце концов, и есть самое главное, что музыка делает для любого существа на этой планете.

В следующей главе мы покинем саванну и нырнем вглубь человеческого тела. Мы спросим: почему один голос заставляет нас морщиться от отвращения, а другой – замирать, не в силах выдохнуть? Как тембр, этот неуловимый параметр звука, становится ключом к самым интимным уголкам нашей души? Приготовьтесь – будет физиологично, честно и, возможно, немного шокирующе.

Голос как оружие. Почему фальцет бесит, а баритон – ласкает

Тембр, частота и резонанс: как мозг распознает «опасный» голос и «безопасный», феномен ASMR и мизофония, а также почему голос любимого человека заставляет замереть дыхание

Я никогда не забуду тот телефонный звонок. Мне было двадцать три, я только начинала работать над своей магистерской диссертацией по нейропсихологии восприятия звука, и однажды вечером мой телефон завибрировал. На экране высветилось имя: «Мама». Я нажала «ответить», ожидая обычного разговора о погоде и планах на выходные.