Юлия Никитина – Почему мы поем? Феномен единственного вида (страница 1)

Юлия Никитина

Почему мы поем? Феномен единственного вида

Введение

Эту историю рассказала мне Анна.

Тот самый звук, который спас меня

Я помню этот день с пугающей точностью – вплоть до запаха озона от старого телевизора и того, как солнечный свет ложился полосами на больничную кафельную плитку. Мне было семнадцать, и мир внезапно стал плоским, серым, лишенным всякого смысла. Знаете, это состояние, когда даже дышать тяжело, потому что каждый вдох кажется бессмысленным? Тогда я лежала в палате детской психосоматики с диагнозом «тяжелое депрессивное эпизод», который врачи вежливо называли «подростковым кризисом идентичности». Лекарства действовали медленно. Разговоры с психотерапевтом – еще медленнее. А по ночам я не спала, потому что тишина больницы была не успокаивающей, а злой. Она давила на уши, как вакуум, и в этом вакууме мои собственные мысли начинали звучать так громко, что я физически чувствовала боль.

На третью неделю медсестра, молодая женщина с усталыми глазами и неожиданно низким голосом, принесла в палату старенький плеер. Не спрашивая разрешения, она вставила кассету, нажала play и вышла. Я хотела сказать: «Заберите», но не успела.

Это был Бах. Токката и фуга ре минор.

Я не была меломаном. Не училась в музыкальной школе. Не могла отличить сонату от симфонии. Но в тот момент – когда первые ноты органа поползли из дешевых наушников, дрожащие, низкие, почти осязаемые – со мной случилось что-то странное. Слезы хлынули сами собой, но это не была боль. Это было облегчение. Словно кто-то огромный и мудрый сел рядом и сказал: «Я понимаю. Я тоже проходил через это. Держись».

Я не знала тогда, что Бах потерял обоих родителей в десять лет, похоронил десять из своих двадцати детей и ослеп после неудачной операции. Я не знала про барочную систему аффектов, про математическую структуру его фуг, про то, как низкие частоты органа резонируют с блуждающим нервом. Я просто почувствовала, что эти звуки – не просто звуки. Они были лекарством. Они были доказательством того, что хаос можно превратить в порядок, что из боли можно сплести нечто прекрасное.

Через месяц меня выписали. Я не исцелилась полностью – депрессия не лечится одной мелодией. Но я вернулась к жизни. И с тех пор один вопрос не дает мне покоя: что это было? Как набор вибраций воздуха, упорядоченных по частоте и длительности, смог сделать то, что не смогли сделать антидепрессанты и уговоры врачей?»

Этот вопрос привел меня сначала на факультет психологии, потом в магистратуру по нейроэстетике, а затем – к десяти годам изучения музыкальной антропологии. Я перерыла сотни исследований, говорила с этномузыкологами, нейробиологами, тюремными психологами и оперными певцами. И чем больше я узнавала, тем яснее понимала: музыка – это не искусство в том смысле, к которому мы привыкли. Музыка – это биологическая необходимость, зашитая в нас так же глубоко, как дыхание или сексуальное влечение.

Но почему? Зачем эволюции понадобилось создавать существо, которое плачет от скрипки и танцует под барабаны? И почему другие животные – при том что у них есть слух, голос и даже ритмические способности – так и не изобрели ничего подобного?

Эта книга – попытка ответить на эти вопросы. Не как музыковед (я не умею бегло читать ноты), а как исследователь человеческой природы, который однажды был спасен звуком.

Главный вопрос: случайность, инструмент или дар?

Представьте себе следующую сцену. Два миллиона лет назад, где-то в африканской саванне. Группа наших предков – еще не Homo sapiens, но уже прямоходящие – сидит вокруг костра. Они только что съели сырое мясо (огня они еще не знают, костер – это анахронизм, но для образности пусть будет). И вдруг один из них, самый старый или самый «странный», начинает издавать горлом звуки: то высокие, то низкие, то отрывистые, то протяжные. Другие подхватывают. Кто-то начинает бить палкой по полому бревну. Кто-то хлопает в ладоши.

Зачем они это делают?

Версия первая: биологическая случайность. Стивен Пинкер, знаменитый когнитивный психолог, называл музыку «слуховым чизкейком» – побочным продуктом эволюции, который случайно задел центры удовольствия в мозге, как наркотики или сладкая жирная еда. Мол, речь – это адаптация (нужна для выживания), а музыка – просто приятный баг в системе. Но если это баг, почему он универсален? Почему нет ни одной человеческой культуры без музыки? Даже самые изолированные племена в амазонской сельве и папуасских горах имеют ритмы, песни и танцы. Баги так не работают.

Версия вторая: эволюционный инструмент. Чарльз Дарвин предполагал, что музыка служила для привлечения партнера, как пение птиц. Мужчины, которые лучше пели и играли, имели больше шансов на размножение. Звучит логично, но есть проблема: женщины тоже поют и играют, а у большинства видов именно самцы «музицируют». К тому же, если бы музыка была просто сексуальным сигналом, мы бы теряли интерес к ней после размножения. Но бабушки слушают Шаляпина с не меньшим трепетом, чем подростки – Билли Айлиш.

Другая эволюционная теория – социальное сплочение. Музыка синхронизирует действия группы (гребли, молотили зерно, шли в бой) и синхронизирует мозги. Когда мы поем хором или танцуем в кругу, у нас выделяется окситоцин – гормон доверия и привязанности. Племя, которое умело петь вместе, было более спаянным и побеждало в конфликтах. Это очень сильная теория. Но она не объясняет, почему мы слушаем музыку в одиночестве, в наушниках, ни с кем не синхронизируясь. Почему Бах в больничной палате помог именно мне, а не «племени»?

Версия третья: дар свыше. Ее часто можно услышать от верующих людей или от музыкантов-романтиков. Музыка – это язык богов, воспоминание о рае, прообраз гармонии мироздания. Пифагор учил о «музыке сфер» – неслышимой гармонии планет, которая отражается в звуках лиры. В индуизме богиня Сарасвати держит вину (струнный инструмент) и создает мир через вибрацию «Ом». В христианстве ангелы поют, а человек через музыку прикасается к божественному.

Я как человек с научным образованием не могу принять эту версию буквально. Но я не могу и отбросить ее полностью. Потому что есть вещи, которые нейробиология пока объясняет плохо. Почему одна и та же последовательность нот вызывает мурашки у 80% людей независимо от культуры? Почему музыка может вызывать слезы, даже если грустных событий в жизни не было? Почему в конце концов я, убежденный атеист, в тот момент в больнице подумала: «Это что-то большее, чем просто звук»?

Моя гипотеза, которую я буду разворачивать на протяжении всей книги, звучит так: музыка – это мост. Мост между биологией и культурой, между телом и разумом, между индивидом и обществом. Она не «случайность» и не «божественный дар» в мистическом смысле. Она – эмерджентное свойство нашего вида, возникшее на стыке речи, эмоций и моторной координации. И оно настолько удачно вписалось в нашу нейробиологию, что без него мы бы не стали полностью людьми.

Первый удар камнем о камень

Закройте глаза на минуту. Представьте себе африканскую саванну. Три миллиона лет назад. Еще нет Homo sapiens, нет речи в нашем понимании, нет городов, нет даже огня. Есть только ветер, колышущий высокую траву, есть тяжелое солнце, раскаляющее землю, и есть они – наши далекие предки, существа, которые уже встали на две ноги, но еще не научились говорить.

Они бредут через равнину. Усталые, голодные, вечно настороженные – где-то рядом могут рыскать саблезубые кошки. И вдруг один из них, самый крупный самец или, может быть, старая самка, начинает ритмично бить ногой по земле. Топ-топ-топ. Другой подхватывает – хлопает себя ладонями по бедрам. Третий издает горлом низкий, тягучий звук, который то поднимается вверх, то опускается вниз. Четвертый стучит камнем о камень.

Зачем они это делают? Они не развлекаются – до развлечений еще миллионы лет эволюции. Они не молятся – богов еще не придумали. Они не пытаются записать песню для потомков – нет ни нот, ни письменности, ни даже языка, чтобы объяснить, что они делают.

И все же это – музыка. Самая первая музыка на Земле. И она спасает им жизнь.

Я, автор этой книги, не была там, разумеется. Но, изучая десятки лет эволюционную биологию, антропологию и нейронауку, я пришла к выводу, который поначалу шокировал меня саму: музыка – это не искусство. Это оружие. Это лекарство. Это социальный клей. Это инструмент выживания. И сегодня мы отправимся в самое начало этого пути – к тому моменту, когда первый удар камнем о камень из случайного шума превратился в нечто, без чего наш вид, возможно, просто не выжил бы.

Прежде чем мы углубимся в теории происхождения музыки, давайте договоримся о терминах. Когда я говорю «музыка» в контексте этой главы, я не имею в виду симфонии Бетховена или джазовые импровизации Колтрейна. Я имею в виду нечто гораздо более фундаментальное: организованную звуковую активность, включающую три базовых компонента – ритм, мелодию и (позже) гармонию.

Ритм – это, скорее всего, самый древний элемент. Он рождается из самого тела: наше сердце бьется ритмично, наши легкие вдыхают и выдыхают воздух в определенном ритме, наши шаги, когда мы идем или бежим, создают ритмическую структуру. Новейшее исследование 2024 года, опубликованное в журнале Anthropological Review, выдвигает поразительную гипотезу: ранние бипедальные гоминины (наши предки, которые первыми встали на две ноги) могли развить нейробиологические субстраты для музыки именно благодаря ритмическим аспектам прямохождения. То есть сама механика ходьбы на двух ногах – этот перекат с пятки на носок, эта автоматическая синхронизация левой и правой ноги – создала в нашем мозге нейронные цепочки, которые позже стали основой для восприятия и производства ритма.