довольно долго…
Ты – смотри – в метели
не заблудись…
Ушел… Вот чудо: может
еще ходить, хоть ноги у него
гниют…
(Пауза.)
Какая буря! Вся палатка
дрожит от снегового гула…
(бредит)
Джесси,
моя любовь, – как хорошо… Мы полюс
видали, я привез тебе пингвина.
Ты, Джесси, посмотри, какой он гла —
гла – гладенький… и ковыляет… Джесси,
ты жимолость…
(Смеется.)
Счастливец… Никого‐то
нет у меня, о ком бы мог я бредить…
У капитана в Лондоне жена,
сын маленький. У Кингсли – вот – невеста,
почти вдова… У Джонсона – не знаю,
мать, кажется… Вот глупый – вздумал тоже
пойти гулять. Смешной он, право, – Джонсон.
Жизнь для него – смесь подвига и шутки,
не знает он сомнений, и пряма
душа его, как тень столба на ровном
снегу… Счастливец… Я же трус, должно быть;
меня влекла опасность, – но ведь так же
и женщин пропасти влекут. Неладно
я прожил жизнь… Юнгой был, водолазом;
метал гарпун в неслыханных морях.
О, эти годы плаваний, скитаний,
томлений!.. Мало жизнь мне подарила
ночей спокойных, дней благих… И все же…
(бредит)
Поддай! Поддай! Так! Молодец! Скорее!
Бей! Не зевай! По голу!.. Отче наш,
иже еси…
(Бормочет.)
И все же нестерпимо
жить хочется… Да – гнаться за мячом,
за женщиной, за солнцем, – или проще —
есть, много есть – рвать, рвать сардинок жирных
из золотого масла, из жестянки…
Жить хочется до бешенства, до боли —
жить как‐нибудь…
Что, что случилось? Кто там?
Что случилось?..
Ничего, Хозяин.
Спокойно все… Вот только Кингсли бредит…
Ох…
Мне снился сон какой‐то, светлый, страшный.
Где Джонсон?
Вышел… Посмотреть хотел он,
не видно ли спасенья.
Как давно?
Минут уж двадцать…
Флэминг! – что ж ты, право,
не надо было выпускать его…
но впрочем… Помоги мне встать, скорей,
скорей… Мы выйдем…
Я, Хозяин, думал…
Нет, ты не виноват.
Ух, снегу сколько!
