как посмотрел я, превратились в ноги
слона.
(Смеется.)
Теперь мой сон сбылся, пожалуй.
А Кингсли – как?
Плох, кажется… Он бредил,
теперь – затих.
Когда мы все вернемся —
устроим мы такой, такой обед —
с индейкою, – а главное, с речами,
речами…
Знаем – за индейку сам
сойдешь, когда напьешься хорошенько?
А, Джонсон?..
Спит уже…
Но ты подумай —
двенадцать миль до берега, до бухты,
где ждет, склонив седые мачты набок,
корабль наш… между синих льдин! Так ясно
его я вижу!..
Что же делать, Флэминг…
Не повезло нам. Вот и все…
И только
двенадцать миль!..
Хозяин, – я не знаю —
как думаешь, – когда б утихла буря,
могли бы мы, таща больных на санках,
дойти?..
Едва ли…
Так. А если б… Если б
их не было?
Оставим это… Мало ль,
что можно допустить…
Друг, посмотри‐ка,
который час.
Ты прав, Хозяин… Шесть
минут второго…
Что же, мы до ночи
продержимся… Ты понимаешь, Флэминг,
ведь ищут нас, пошли навстречу с моря —
и, может быть, наткнутся… А покамест
давай‐ка спать… Так будет легче…
Нет, —
спать не хочу.
Тогда… меня разбудишь —
так – через час. Не то могу скользнуть…
скользнуть… ну, понимаешь…
Есть, Хозяин.
(Пауза.)
Все трое спят… Им хорошо… Кому же
я объясню, что крепок я и жаден,
что проглотить я мог бы не двенадцать,
а сотни миль? – так жизнь во мне упорна.
От голода, от ветра ледяного
во мне все силы собрались в одну
горячую тугую точку… Точка
такая может все на свете…
(Пауза.)
Джонсон,
ты что? Помочь?
Я сам – не беспокойся…
Я, Флэминг, выхожу…
Куда же ты?..
Так – поглядеть хочу я, не видать ли
чего‐нибудь. Я, может быть, пробуду
