В 1940 г. в нью-йоркской газете «Новое русское слово» была напечатана автопародия на рассказ, озаглавленная «Зуд» (см. Приложение).
С. 514. …в Малую Лету <…> которая обслуживает театр… – В черновой рукописи рассказа вычеркнуты варианты: (1) «столь отличающуюся тем от большой, что напоминает, между прочим, наш Обводной канал или Фонтанку в осеннюю ночь»; (2) «тем, что ее утопленниц иногда воскрешают» (LCA / Writings, 1918–1964 / Box 8, reel 7).
…ходко сбитый автором из мистики и похотливости… – В рукописи: мистики и любострастия.
С. 515. …Александр Лик (псевдоним)… – Лик (личина) – эвфемизм для лицедея. В английском переводе рассказа у него другое имя, сообщается и фамилия: Лаврентий Иванович Кружевницын (псевдоним Лик, таким образом, в английской версии составлен из инициалов героя); Колдунов вместо «Саша» обращается к нему: «Лаврентий, Лавруша».
С. 522. …каким он запомнился – грубым, мускулистым гимназистом, с коротко остриженной головой <…> Колдунов учился безнадежно плохо: <…> младшие постепенно до него дорастают в оцепенении страха, и потом, через год, с облегчением оставляют его позади. Отличался он наглостью, нечистоплотностью, дикой физической силой: после возни с ним всегда пахло зверинцем. – Прототипом Колдунова, как заметил Ю. Левинг, стал однокашник Набокова по Тенишевскому училищу Григорий Попов, о котором Набоков вспоминал в «Других берегах»: «…силач Попов, гориллообразный, бритоголовый, грязный, но довольно добродушный мужчина-гимназист <…> который ежегодно “оставался”, так что, вероятно, вся школа, класс за классом, прозрачно пошла бы через него, если бы в 14‐м году он не убежал на фронт <…>» (Набоков В. Другие берега. С. 214). Автобиографическая составляющая «Лика» могла быть следствием воскрешенного в памяти образа Попова в письме Набокова от 4 сентября 1937 г. к другому своему однокашнику Самуилу Розову. В нем Набоков писал: «Попов! Пушка нашего детства, единственный человек, которого я в жизни боялся. <…> Помнишь, как он ходил, руки до колен, громадные ступни в сандалиях едва отделяются от пола, на низком лбу одна-единственная морщина: непонимания полного и безнадежного, непонимания собственного существования. Весь в черном, черная косоворотка, и тяжелый запах, сопровождающий его всюду, как рок. Даже в зрелом возрасте я иногда вижу в кошмаре, как Попов наваливает<ся> на меня» (Набоков В. Письмо С. Розову / Вступ. заметка, публ., коммент. Ю. Левинга // Набоков: pro et contra. Антология. Т. 2. С. 17). Кроме Попова, которого Набоков с той поры не встречал, в Колдунове, возможно, нашли отражение черты еще одного его товарища по училищу, В. Шмурло, встреча с которым у него состоялась в Берлине: «Однажды, кажется, в 25 году, ввалился ко мне Шмурло, прибыв из Сибири, – хам хамом, с какой‐то бодрой черносотенной искрой в глазах <…> В Берлине он жил у приятеля-гинеколога, спал на какой‐то гинекологической мебели и весь день пил водку, которую сам делал. Затем он преуспел в Африке, на Côte d’Ivoire, – и вдруг снова появился – сперва позвонил по телефону, – но я был уже не так глуп и, сославшись на грипп, избежал его» (там же).
С. 531. Значит, я, по‐твоему, последняя хамская тварь, которая и должна погибнуть? – Аллюзия на слова Раскольникова «<…> вошь ли я, как все, или человек? <…> Тварь ли я дрожащая или право имею…» («Преступление и наказание», V, 4). В речах Колдунова пародируются мотивы Достоевского и экзальтированность некоторых его героев.
ВАСИЛИЙ ШИШКОВ (август 1939; Последние новости. 1939. 12 сент.). Рассказ вошел в сб. «Весна в Фиальте».
Последний из написанных Набоковым по‐русски рассказов был инспирирован восторженным отзывом Г. Адамовича на публикацию Набоковым под псевдонимом Василий Шишков стихотворения «Поэты» (см. с. 700–701 наст. изд.). Приняв Шишкова за реальное лицо, Адамович в своем втором отзыве на «его» стихи (опубликованном в «Последних новостях» 22 сентября 1939 г.) упомянул и рассказ Набокова: «В. Сирин рассказал недавно в большом фельетоне о Василии Шишкове. Рассказ исключительно интересен, и образ этого русского Рембо, сбежавшего от литературы в Африку, необычаен» (подр. см.: Продолжение следует. Неизвестные стихи Набокова под маркой «Василiй Шишковъ» // Бабиков А. Прочтение Набокова. Изыскания и материалы. С. 56–104).
Стихотворение «Поэты», с его центральной темой ухода «из мира», метафизического «перехода» «в ту область», получившей развитие в рассказе, и с его явными и тайными отсылками к Ходасевичу (прежде всего к его «Балладе», 1921), Набоков сочинил в конце мая 1939 г., перед отъездом в Лондон (что следует из его письма к редактору «Современных записок» В. Рудневу от 29 мая 1939 г.), по всей вероятности, после 21 мая, когда из‐за болезни Ходасевич не смог его принять в своей парижской квартире, что отмечено в «Камер-фурьерском журнале» последнего. 26 мая Ходасевича в тяжелом состоянии перевезли в госпиталь. 9 июня, за несколько дней до его смерти, Набоков писал жене из Лондона: «Сегодня был разбужен необыкновенно живым сном: входит Ильюша (кажется, он) и говорит, что по телефону сообщили, что Ходасевич “окончил земное существование” – буквально» (Цит. по: Набоков В. Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме. С. 626). Несмотря на то что, как отмечал, например, А. Седых, «Смерть Ходасевича в Париже никого не поразила, – ее ждали, и друзья знали в последнее время, что дни прекрасного поэта <…> сочтены» (С-х А. Болезнь и смерть В.Ф. Ходасевича // Сегодня. 1939. 19 июня. С. 3), сочинение «Поэтов» представляется поразительным примером провидческой силы набоковского искусства.
Послуживший заглавием для рассказа набоковский псевдоним Василий Шишков обращен к имени выдуманного Ходасевичем поэта начала XIX в. Василия Травникова, «жизнеописанию» которого его создатель посвятил очерк-мистификацию (1936). Как и в случае Василия Шишкова, Адамович, с которым Ходасевич в то время вел долгую литературную полемику, принял вымысел за чистую монету и в своем печатном отзыве превознес стихи Травникова.
АССИСТЕНТ РЕЖИССЕРА (The Assistant Producer. Январь 1943; The Atlantic Monthly. 1943. Май).
Рассказ посвящен обстоятельствам похищения в 1937 г. в Париже главы Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) генерала Евгения Карловича Миллера (1867–1939). В преступлении участвовали русские эмигранты (предположительно, агенты НКВД) генерал Николай Владимирович Скоблин (1893–1937?) и его жена Надежда Васильевна Плевицкая (урожд. Винникова, 1884–1940). Скоблин бесследно исчез в день похищения генерала, а Плевицкая была арестована и осуждена на двадцать лет тюрьмы. По замечанию переводчика, «всего вероятнее, что этот рассказ <…> Набоков написал не столько по своим воспоминаниям пятилетней давности о громком судебном процессе в Париже, сколько под свежим впечатлением от двух статей И.Л. Френкеля, второго из нанятых Плевицкой адвокатов, в нью-йоркской газете “Новое русское слово”: “Последние дни Плевицкой” (23 августа 1942) и “Как я стал защитником Плевицкой” (24 августа 1942)» (Барабтарло Г. Сочинение Набокова. С. 379).
Детальное изображение наружности и характера Плевицкой в рассказе, как отчасти и сам его замысел, имеют автобиографическую основу. В 1923 г. Набоков со своим другом и соавтором Иваном Лукашом бывал в доме Плевицкой в Берлине, о чем писал матери: «Был на днях у Плевицкой – было жарко – Лукаш прел, – и гости рассказывали жирные анекдоты, заедая их жирным шеколадом <sic>. Плевицкая похожа стала на содержательницу веселого дома» (BCA / Letters to Elena Ivanovna Nabokov). Согласно З. Арбатову, «уже во время пребывания четы Скоблиных в Берлине оба состояли на службе у советского правительства и осведомляли его обо всем, что им было известно». Скоблин часто приглашал на чашку чая Ивана Лукаша, чтобы расспросить о сотрудниках эмигрантских издательств, сделав его своим невольным осведомителем (Арбатов З. Ноллендорфплатцкафе. Литературная мозаика. С. 119). Ни Набоков, ни Лукаш не подозревали о тайной деятельности певицы. Во втором номере за 1925 г. «Иллюстрированного приложения к газете “Эхо”» были опубликованы стихи Набокова «Плевицкой» (с примечанием: «Прочитано на юбилейном чествовании в Берлине»). Чествование по случаю пятнадцатилетия сценической деятельности Плевицкой состоялось 3 января:
Кипит, и пенится, и бродит…
то греет, как румяный день,
то, Богу жалуясь, отходит
как будто в бархатную тень.
Шепнула о тишайшей муке
и снова прянула, спеша, —
Ты, пролетающая в звуки,
росой омытая душа!
Уста отчизны молчаливы:
не смеют жаворонки петь,
молчат незреющие нивы
и неколышимая медь…
Но от навета, от попранья,
от унизительного зла, —
в державу славного изгнанья
ты наши песни унесла!
С. 545. «Cavaleria Rusticana» – «Сельская честь» (1890), опера П. Масканьи.
С. 547. Она была китсовой Belle Dame с большим запасом Merci… – Загадочная баллада Дж. Китса «La Belle Dame sans Merci» («Не знающая жалости красавица», 1820), буквальное прочтение которой подразумевает, что в ней Прекрасная Дама зачаровала и похитила рыцаря. Свой перевод этой баллады Набоков включил в сб. «Горний путь» (1923).
С. 548. Сиркеджи – вокзал в Стамбуле, построенный для Восточного экспресса.
