В интервью Стивену Паркеру Набоков назвал этот рассказ в первой тройке своих самых любимых, наряду с «Весной в Фиальте» и «Сестрами Вэйн»: «…они точно выражают все, что я хотел выразить, и делают это с тем необыкновенным призматическим очарованием, на которое только способно мое искусство» (Parker S.J. Vladimir Nabokov and the Short Story. P. 68. Пер. мой).
С. 474. …раскрыл томик Тютчева <…> «Мы слизь. Реченная есть ложь», – и дивное о румяном восклицании… – Подразумеваются два стихотворения Ф. Тютчева, одного из любимых поэтов Набокова, «Silentium!» (1833), с его максимой «Мысль изреченная есть ложь», и «Вчера, в мечтах обвороженных…» (1830‐е гг., опубл. 1879), в котором рассветное солнце «Румяным, громким восклицаньем / Раскрыло шелк ресниц твоих!»
С. 476. Распростись с пустой тревогой… – Отступив от правил точного перевода, для английской версии рассказа Набоков сочинил новые стихи, введя в них завуалированные указания на судьбу героя: «Отшельника прикончи», «в вересковом раю, где мышь-полевка, пискнув, умирает» (курсив мой).
ИСТРЕБЛЕНИЕ ТИРАНОВ (июнь 1938; Русские записки. 1938. № 8–9. Август-сент.). Рассказ вошел в сб. «Весна в Фиальте».
Предварительным названием рассказа, о чем Набоков писал редактору «Современных записок» М. Вишняку 13 июня 1938 г., было «Истребление диктатора» («Единственно мне подходящий и очень мною любимый журнал…» В.В. Набоков / Публ., вступ. ст., примеч. Г. Глушанок // «Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 4. С. 327). Рассказ вызвал разноречивые отзывы. П. Бицилли, посвятивший Набокову несколько проницательных критических разборов, в письме к М. Вишняку от 13 сентября 1938 г. признался: «Сиринская вещь – просто гениальна и произвела на меня потрясающее впечатление» («Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 2. С. 610). Адамович, отметив «удивительное, в своем роде единственное, на диво отточенное» перо автора, пришел к выводу, что «Сущность “Истребления тиранов” много менее оригинальна, чем его оболочка» и что «между исключительно острой, словесно и психологически, исповедью cиринского героя и довольно банальным выводом его, будто все на свете можно убить смехом, – есть несоответствие. <…> Есть в нем кое‐что от “Записок из подполья”, кое‐что от “Зависти” Юрия Олеши, а по существу это, пожалуй, новейший вид дневника новейшего “лишнего человека”, в бессильном отчаянии протестующего против оглупления и опошления мира» (Адамович Г. «Русские записки». Часть литературная // Последние новости. 1938. 15 сентября. С. 3). Намного резче в своем обзоре журнала о рассказе отозвался критик «Бодрости» К. Елита-Вильчковский: «Не будем повторять то, что уже не раз писалось о сиринском мастерстве, о сиринской изысканно-издевательской “манере”, отметим только, что на этот раз чувство равновесия несколько изменило эквилибристу. <…> Это гротеск, впадающий в бред, это драма, разыгранная клоунами. Кажется порою, что автор уже не вполне владеет собой <…> бичуя какую‐то невыразимую пошлость, он сам ею невольно затягивается. И если отдельные места (например, прием у Правителя или песня, передаваемая по радио) остроумны и даже блестящи, общее впечатление остается все‐таки тягостное <…> Да и лучше было бы не избирать предметом самодовольных шуток одну из самых мучительных тем современности» (Елита-Вильчковский К. <Рец.> «Русские записки». № VIII–IX (авг.‐сент. 1938 г.) // Бодрость. 1938. 18 сентября. С. 3).
31 октября 1972 г. Набоков писал сыну: «Я только что кончил работу над “Tyrants Destroyed”. Многое, очень многое ты прекрасно перевел, мой милый. У меня ушел целый день на стихи в конце!» (HLA / Letters from Vladimir and Vera Nabokov to Dmitri Nabokov 1952–1977). Английская версия стихотворения, в оригинале отсылающего к «Октябрьской поэме» В. Маяковского «Хорошо!» (1927), представляет собой довольно точный рифмованный перевод. Набоков не раз обращался к теме противостояния личности и диктатора, свободы творческого духа в условиях тоталитарного общества. В лекции «Советский рассказ» (1940) он рассмотрел в этом свете один из любимых своих рассказов – «Вишневую косточку» (1929) Ю. Олеши, «чудный маленький шедевр» (см. текст лекции: Бабиков А. Прочтение Набокова. Изыскания и материалы. С. 275–279); позднее вернулся к этой теме в своем первом американском романе «Bend Sinister» («Под знаком незаконнорожденных», 1947).
С. 483. …неумолимое развитие темных, зоологических, зоорландских идей, которыми прельстилась моя родина. – Зоорландия – придуманная эмигрантом Мартыном в «Подвиге» (1932) страна, отождествляемая с СССР.
ПОСЕЩЕНИЕ МУЗЕЯ (осень 1938; Современные записки. 1939. Кн. LXVIII. Март). Рассказ вошел в сб. «Весна в Фиальте».
Б. Бойд обратил внимание на письмо Набокова к М.А. Алданову от 3 февраля 1938 г., посланное из Ментоны, в котором Набоков описал местный музей: «Тут в Ментоне есть небольшой музей (где все есть, начиная от картин Фердинанда Бака и кончая ветхой коллекцией выцветших бабочек), и знаете, какие две статуи стоят у входа: Пушкин и Петр I (спасающий совершенно диким способом двух утопающих – это стояло в скверике на набережной в Петербурге)». Это сочетание России и Франции, по мнению Бойда, вдохновило Набокова на рассказ (ВНРГ, 571). В письме к редактору «Современных записок» В.В. Рудневу от 8 августа 1938 г. Набоков упомянул «Посещение музея», носившее в то время иное название: фразу Набоков вычеркнул, но ее можно разобрать: «Мой новый рассказ называется “Рубрика про” [не дописано]» («Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 4. С. 331), – очевидно, он имел в виду газетную «Рубрику происшествий», намереваясь представить странное исчезновение и возвращение своего героя ординарным газетным репортажем.
В рецензии на номер журнала П. Пильский пришел к заключению: «Простая, наглядная действительность Сирину давно опротивела, в ней ему тесно, из ее оков он всеми силами хочет освободиться <…> Что реально – то отвергнуто». В финале герой, по мнению критика, «выходит на волю, в настоящую жизнь» (Пильский П. Новая книга «Современных записок» // Сегодня. 1939. 24 марта. С. 2). Адамович в свою очередь не нашел в рассказе ничего примечательного, назвав его «типично сиринским»: «Блестяще, но холодно; поэтично, но не “питательно”; искусно, но не интересно – потому что не обо мне, не для меня, не со мной» (Адамович Г. «Современные записки». Кн. 68‐я. Часть литературная // Последние новости. 1939. 20 апреля. С. 3).
С. 508. …удерживал двух святотатцев <…> старавшихся добыть из‐под стекла черные чаврики <…> над червем в спирту, кто над черепом… – Набоков подбирает созвучные слова (чаврики, червь, череп), начиная ряд неологизмом, образованным от глагола чавереть (или чавреть) – вянуть, сохнуть, загнивать (Словарь Даля). Далее об этих загадочных чавриках сказано, что это было «собрание странных черных шариков различной величины <…> они чрезвычайно напоминали подмороженный навоз». «Святотатцы» и «череп» намекают на то, что чаврики – это мощи.
С. 512. …и при свете фонаря, форма которого уже давно мне кричала свою невозможную весть, я разобрал кончик вывески… – Л. Фостер отметила здесь аллюзию к «Невскому проспекту» Н.В. Гоголя: «В описании “всамделишного” Ленинграда ясно звучит гоголевский мотив фонарей: помните, в “Невском проспекте” Гоголь предостерегал против обманного света фонарей и предупреждал не верить ничему, что видно при их свете?» (Фостер Л. «Посещение музея» Набокова в свете традиции модернизма // Грани. 1972. № 85. С. 185). После переезда в США в 1940 г. Набоков много писал о Гоголе и выступал с лекциями о нем в американских университетах, говоря о его влиянии на Кафку и Джойса и разбирая технику его «живописных» приемов; одна из лекций носила название «Гоголь, западноевропейский писатель» (Набоков В. Переписка с Михаилом Карповичем (1933–1959) / Предисл., состав., примеч., пер. с англ. А. Бабикова (Библиотека «Литературного наследства». Новая серия. Вып. 2). М., 2018. С. 149).
«…инка сапог», – но не снегом, не снегом был затерт твердый знак. – По-настоящему эффект с противоречием между классическим русским и советским правописанием был передан лишь в первой журнальной публикации рассказа, напечатанного по старой орфографии: слово «сапогъ» было набрано в ней без ера. В английском переводе рассказа слова вывески даны по‐русски латиницей.
ЛИК (ноябрь 1938; Русские записки. 1939. № 14. Февраль). Рассказ вошел в сб. «Весна в Фиальте».
«Посещение музея» и «Лик» были задуманы на Французской Ривьере, с публичным чтением двух этих рассказов Набоков выступил 2 декабря 1938 г. в Париже (ВНРГ, 571–572).
Г. Адамович дал «Лику» высокую оценку, по‐своему истолковав его замысел: «“Лик” – рассказ с двоящейся темой. Сначала может показаться, что это повествование о молодом актере, существе ничем не замечательном, трусливом, болезненном и расчетливом. Потом выясняется, что актер – это только вступление, а все значительное и важное в “Лике” относится к его родственнику, опустившемуся, озлобленному эмигранту, возмущенному – как знаменитый леонидо-андреевский герой – тем, что “другие хорошие, когда он плохой”… <…> Сирин издалека, нарочито рассеянно подходит к главному предмету своего рассказа – и внезапно наводит на него ярчайший свет. Эффект получается разительный! Может быть, это только эффект, и последняя, не лишенная какого‐то чрезмерного изобретательного “шика” фраза о туфлях на такое предположение наводит, но Сирин не моралист, не проповедник, не наблюдатель, он именно “артист”, и требовать от него чего‐либо похожего на программное сочувствие “малым сим” мы не вправе. Его искусство способно такое сочувствие вызвать – и этого достаточно! Надо сказать, что редко приходилось читать в последние годы вещь столь ужасную по внутренней своей тональности, леденящую и притом правдивую. Можно усмотреть в этом рассказе лишь мастерское изложение случая из газетной хроники, но можно отнестись к нему и иначе: как к эпизоду из настоящей трагедии, где рок хоть измельчал, но еще остался божественно-беспощадной и слепой силой» (Адамович Г. Литература в «Русских записках» // Последние новости. 1939. 16 февр. С. 3).
