Владимир Кожевников – Воронов. Спасти Королева (страница 4)

Он подошёл к дому и поднялся по лестнице. Галя ждала его, как всегда. Она сидела на кухне, обхватив кружку с чаем, и её лицо было бледным.

— Ты опять поздно, — сказала она, вставая.

— Прости, — ответил он. — Были дела.

— Какие дела? — спросила она, и в её голосе была не только тревога, но и усталость — та особенная усталость, которая накапливается, когда человек ждёт слишком долго.

— Королев, — сказал он. — Мы почти готовы начать лечение.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом подошла к окну и долго молчала, глядя на падающий снег. Её плечи были напряжены, и он видел, как её пальцы сжимают край подоконника.

— Лёша, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Я не могу так больше.

Он подошёл к ней, но не коснулся. Он чувствовал, что она не хочет, чтобы её трогали.

— Я не могу ждать тебя каждый вечер, не зная, вернёшься ли ты, — продолжала она, и её голос дрожал. — Я не могу жить в постоянном страхе. Я люблю тебя, но я не знаю, сколько ещё выдержу. Ты уходишь утром и не говоришь, куда. Ты возвращаешься ночью и не говоришь, где был. Ты рискуешь своей жизнью ради других людей, а я остаюсь здесь одна, с мыслями о том, что тебя могут убить.

Он молчал. Он знал, что она права. Он слишком часто оставлял её одну, слишком часто рисковал, слишком часто ставил работу выше их жизни.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я не знаю, — ответила она, поворачиваясь к нему. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. — Может быть, нам нужно пожить отдельно? Пока ты не закончишь с этим делом. Пока всё не успокоится.

Он хотел возразить, хотел сказать, что не может без неё, что она — его якорь. Но слова застряли в горле. Потому что он знал, что она права. Он не мог дать ей то, что она хотела — спокойную жизнь, уверенность в завтрашнем дне. И он не мог просить её ждать, пока он рискует своей жизнью ради других.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос был тихим. — Если ты так хочешь.

Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. Но она не заплакала. Она просто кивнула и отошла к окну.

— Я соберу вещи завтра, — сказала она. — Я поживу у тётки в Подмосковье. Пока всё не закончится.

Он стоял посреди кухни, глядя на её спину, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Он хотел подойти, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что это будет ложью. Он не знал, будет ли всё хорошо. Он не знал, выживет ли он сам.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Я тоже.

Он вышел из кухни и закрыл за собой дверь. В комнате было темно, и он сел на кровать, глядя в потолок. Он думал о том, что завтра начнётся новая битва — за жизнь Королева, за будущее страны. Но сейчас он чувствовал только пустоту. Он потерял что-то важное, что-то, что не мог вернуть. Он думал о том, что, возможно, его миссия стоит ему больше, чем он готов был отдать.

Глава 4. Палата 412

Москва, 20 января 1964 года.

Три дня пролетели как один миг. Ирина закончила работу над липосомальной формой препарата — ей удалось создать стабильные везикулы с помощью ультразвукового дезинтегратора, который Мироныч достал через своих знакомых на заводе. Получилась мутноватая суспензия, в которой микроскопические липидные пузырьки несли в себе молекулы фторурацила, защищённые от быстрого разложения в крови. Сергей проверил концентрацию и подтвердил, что препарат готов. Алексей договорился с Кремлёвской больницей о том, что экспериментальное лечение будет проведено в палате Королева, под наблюдением профессора Зельдовича и лечащего врача.

Воронов почти не спал эти три дня. Он разрывался между лабораторией, институтом и телефонными звонками — Косыгин, Зельдович, врачи, Мироныч. Он подписывал бумаги, давал объяснения, убеждал, настаивал. Он чувствовал, как усталость накапливается в теле, как тяжелеют веки и ноют мышцы, но не мог позволить себе остановиться. Слишком многое было поставлено на карту.

Галя уехала на следующий день после их разговора. Она собрала небольшую сумку, поцеловала его в щёку — холодно, как чужого, — и вышла за дверь. Он стоял в коридоре и смотрел, как она спускается по лестнице, как её фигура становится всё меньше и меньше, пока не исчезает за поворотом. Он не остановил её. Он знал, что не имеет права.

Квартира опустела. Он возвращался туда поздно ночью, ложился на кровать, не раздеваясь, и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Раньше эта тишина была наполнена её присутствием — шорохом страниц, звоном чашки, тихим дыханием. Теперь она была пустой, как выеденное яйцо. Он думал о том, что, возможно, потерял её навсегда. И эта мысль жгла сильнее, чем все опасности, которые ему угрожали.

Двадцатое января выдалось морозным. Москва застыла в ледяном оцепенении, и даже трамваи, казалось, двигались медленнее обычного. Воронов приехал в Кремлёвскую больницу к десяти утра, держа в руке металлический кейс с ампулами препарата. Кейс был холодным, и он чувствовал, как металл обжигает пальцы через перчатку. Рядом с ним шла Екатерина — она настояла на том, чтобы поехать с ним.

— Ты не должен быть один, — сказала она, когда он попытался возразить. — Если что-то пойдёт не так, тебе понадобится свидетель.

Он не стал спорить. В глубине души он был благодарен ей за это. Её присутствие давало ему ощущение опоры, хотя он и не признавался в этом даже самому себе.

В больнице их встретил профессор Зельдович. Он был в белом халате, с очками на носу, и его лицо было серьёзным, даже мрачным. Он провёл их по длинному коридору в отдельное крыло, где располагались палаты для высокопоставленных пациентов. Здесь было тихо, пахло хлоркой и лекарствами, и медсёстры ходили на цыпочках, стараясь не шуметь.

— Я собрал консилиум, — сказал Зельдович, когда они остановились у двери палаты. — Три профессора, все — авторитеты в онкологии. Я объяснил им ситуацию. Они согласились наблюдать, но не гарантируют поддержки, если что-то пойдёт не так.

— Я понимаю, — ответил Воронов. — Спасибо, что согласились помочь.

— Не благодарите меня, — отрезал Зельдович. — Я делаю это не ради вас. Я делаю это ради Королева. Он — национальное достояние. Если есть хоть малейший шанс его спасти, я готов рискнуть.

Он открыл дверь, и Воронов вошёл в палату.

Палата была большой и светлой, с высокими потолками и окном, выходившим на больничный сад. За окном виднелись заснеженные деревья и пустые скамейки. Королев лежал на кровати, приподнятой у изголовья. Он выглядел истощённым — щёки впали, кожа стала серой, а глаза, когда-то горевшие огнём, теперь были тусклыми и усталыми. Но когда он увидел Воронова, в них мелькнула искра — слабая, но живая.

— Воронов, — сказал он, и его голос был хриплым, слабым. — Ты пришёл.

— Пришёл, Сергей Павлович, — ответил Воронов, подходя к кровати. — Я обещал.

Королев слабо улыбнулся.

— Ты всегда держишь слово. Это редкое качество.

Воронов сел на стул рядом с кроватью. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — от боли, от сострадания, от страха. Он видел, как болезнь съела этого человека, как она украла его силу, его энергию, его жизнь. И он знал, что должен сделать всё, чтобы остановить это.

— Сергей Павлович, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — мы разработали экспериментальный препарат. Он может помочь. Но я должен предупредить: это риск. Мы не знаем, как организм отреагирует.

Королев посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно поднял руку — худую, с выступающими венами — и положил её на руку Воронова.

— Я всю жизнь рисковал, — сказал он тихо. — Каждый запуск ракеты — это риск. Каждое испытание — это риск. Я не боюсь риска. Я боюсь только одного: что моя работа останется незавершённой. Что кто-то другой придёт и всё разрушит.

— Этого не будет, — сказал Воронов, и его голос дрогнул. — Я обещаю.

Королев кивнул и закрыл глаза. Воронов понял, что он устал — разговор отнял у него последние силы.

Он встал и подошёл к Зельдовичу, который ждал у двери.

— Мы готовы, — сказал он.

Зельдович кивнул и сделал знак медсестре. Та внесла стерильный лоток с инструментами и шприцем. Воронов открыл кейс, достал ампулу с препаратом — прозрачную жидкость с лёгким желтоватым оттенком — и передал её медсестре. Та набрала препарат в шприц и подошла к кровати.

— Сергей Павлович, — сказала она мягко, — сейчас будет укол. Постарайтесь расслабиться.

Королев открыл глаза и кивнул. Медсестра обработала спиртом место инъекции — вену на сгибе локтя — и медленно ввела препарат. Воронов смотрел, как жидкость уходит в вену, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Это было начало. Или конец.

Первые минуты ничего не происходило. Королев лежал с закрытыми глазами, и его дыхание было ровным. Зельдович следил за показателями — пульсом, давлением, температурой. Профессора, стоявшие в углу, перешёптывались. Один из них, седой мужчина с острым носом, подошёл к Зельдовичу и сказал тихо, но так, что Воронов услышал:

— Это может быть опасно. Мы не знаем, как препарат поведёт себя в организме. Если начнётся анафилактический шок...

— Мы готовы, — ответил Зельдович. — У нас есть всё необходимое.

Через полчаса Королев открыл глаза. Он выглядел чуть бодрее, и его голос, когда он заговорил, был чуть громче.

— Странное ощущение, — сказал он. — Как будто внутри что-то горит.