Владимир Кожевников – Воронов. Спасти Королева (страница 2)

За окном продолжал падать снег, и Москва утопала в белой тишине. Но в кабинете Воронова горел свет, и там, в этой маленькой комнате, начиналась новая битва. Битва за жизнь человека, который изменил историю. Битва, которая могла изменить будущее.

Глава 2. Формула

Москва, 15 января 1964 года.

Утро встретило Воронова серым, промозглым светом, который сочился сквозь заиндевевшие окна института. Он сидел в лаборатории с самого рассвета, склонившись над листом бумаги, испещрённым формулами, которые он выводил по памяти — медленно, с мучительными паузами, сверяясь с обрывками знаний, сохранившимися в его голове из другой жизни. Химия не была его специальностью. Он был программистом, инженером, но не химиком. Однако он помнил главное — название препарата, который в будущем станет одним из первых эффективных средств против рака кишечника. Пять букв, которые он повторял про себя как молитву: фторурацил.

В его реальности этот препарат начали применять в конце шестидесятых, а массовое производство наладили только в семидесятые. Здесь, в 1964 году, о нём ещё никто не слышал. Но формула была относительно простой — он помнил её из курса органической химии, который когда-то давно, в другой жизни, сдавал в университете. Он помнил структуру молекулы, помнил, что в основе лежит урацил, замещённый атомом фтора. Оставалось воспроизвести синтез.

Он отложил ручку и потёр глаза. В лаборатории пахло реактивами — резким, кисловатым запахом, от которого начинала болеть голова. За окном начинался рабочий день: слышались шаги в коридоре, голоса сотрудников, звон посуды из буфета. Но для Воронова время остановилось. Он был в другом мире, мире формул и реакций, где каждая ошибка могла стоить жизни.

Дверь скрипнула, и вошла Екатерина. Она была в белом халате, с папкой под мышкой, и её лицо было сосредоточенным.

— Ты не спал? — спросила она, садясь напротив.

— Не мог, — ответил он, отодвигая лист с формулами. — Я почти закончил. Осталось проверить несколько реакций.

Она взяла лист и начала изучать формулы. Её пальцы, тонкие и быстрые, скользили по строчкам, и Воронов видел, как её брови сдвигаются всё сильнее.

— Это... необычно, — сказала она наконец. — Я никогда не видела такой структуры. Где ты это взял?

— Читал в одном закрытом журнале, — соврал он. — Ещё в НИИ-35. Там были статьи по экспериментальной онкологии.

Она посмотрела на него долгим взглядом, но не стала допытываться. За полгода совместной работы она привыкла к его странным знаниям, к его необъяснимой осведомлённости в самых разных областях. Она не верила в его легенду до конца, но она доверяла ему. Этого было достаточно.

— Что нужно для синтеза? — спросила она, возвращая лист.

— Урацил, фтор, несколько катализаторов. Урацил можно достать в лаборатории органического синтеза — он используется для других экспериментов. Фтор сложнее — он в дефиците, но у меня есть знакомый на заводе, который может достать небольшую партию. Катализаторы... — он задумался. — Палладий, платина. Это будет проблемой.

— У меня есть знакомый в институте платины, — сказала Екатерина. — Он может помочь с небольшим количеством. Но это будет неофициально.

— Хорошо, — кивнул Воронов. — Тогда начнём сегодня. Чем быстрее мы синтезируем препарат, тем больше шансов у Королева.

Они работали весь день. Воронов паял установку для синтеза — сложную конструкцию из стеклянных трубок, колб и холодильников, которая должна была обеспечить нужные условия для реакции. Екатерина доставала реактивы, договаривалась с лаборантами, искала катализаторы. К вечеру они были готовы начать первую пробную реакцию.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила Екатерина, глядя на установку.

— Нет, — честно ответил он. — Но мы попробуем.

Он включил нагрев. Реакционная смесь начала медленно закипать, и в воздухе появился резкий, неприятный запах. Воронов следил за температурой, за давлением, за цветом раствора. Через час на дне колбы начал образовываться осадок — белый, кристаллический.

— Это оно? — спросила Екатерина, заглядывая в колбу.

— Возможно, — ответил Воронов, чувствуя, как в груди закипает надежда. — Нужно проверить.

Он отфильтровал осадок, промыл его и отправил на анализ. Результаты должны были быть готовы к утру.

Ночью он не спал. Сидел в лаборатории, глядя на колбу с белым порошком, и думал о Королеве. О человеке, который лежал сейчас в больничной палате, не зная, что где-то в этом городе группа инженеров пытается спасти его жизнь. Он думал о том, что, возможно, совершает ошибку. Что, возможно, его вмешательство приведёт к непредсказуемым последствиям. Но он также думал о том, что не может поступить иначе.

Утром пришли результаты анализа. Воронов держал в руках листок с данными и чувствовал, как руки дрожат.

— Это оно, — сказал он, и его голос сорвался. — Мы сделали это.

Екатерина подошла и посмотрела на результаты. Её лицо озарилось улыбкой.

— Ты гений, Воронов.

— Нет, — ответил он, качая головой. — Я просто человек, который знает то, чего не должен знать.

Он убрал порошок в стерильную банку и отправился в Министерство здравоохранения. Ему нужно было убедить профессора Зельдовича помочь с испытаниями препарата. Он знал, что это будет непросто — чиновники не любили эксперименты, особенно когда речь шла о жизни высокопоставленных людей.

Профессор Зельдович оказался невысоким, плотным мужчиной с седой бородой и усталыми глазами. Он сидел в своём кабинете, заваленном папками и книгами, и смотрел на Воронова с нескрываемым скептицизмом.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что какой-то техник-наладчик синтезировал в лаборатории противоопухолевый препарат, о котором не знает мировая наука? — спросил он, поднимая бровь.

— Я не техник-наладчик, — ответил Воронов, стараясь говорить спокойно. — Я руководитель программы по композитным материалам. И я знаю, что этот препарат может спасти жизнь Королеву.

— Королеву? — Зельдович нахмурился. — Это тот самый главный конструктор, о котором все говорят?

— Да. У него опухоль кишечника с метастазами. Врачи говорят, что ему осталось месяц-два. Но если мы попробуем этот препарат, у него появится шанс.

Зельдович долго молчал. Он смотрел на Воронова, и в его глазах была борьба — между скептицизмом учёного и сочувствием человека.

— Вы понимаете, что это экспериментальное лечение? — сказал он наконец. — Что, если оно не сработает? Что, если оно убьёт его быстрее, чем болезнь?

— Я понимаю, — ответил Воронов. — Но я также понимаю, что без лечения он умрёт. А с лечением у него есть шанс. Может быть, маленький. Но шанс.

Зельдович вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, — сказал он. — Я помогу вам. Но я хочу присутствовать на испытаниях. И я хочу, чтобы вы понимали: если что-то пойдёт не так, ответственность будет на вас. Кроме того, — он поднял палец, — я хочу, чтобы вы достали мне разрешение от Академии медицинских наук. Без него я не смогу официально использовать экспериментальный препарат.

— Я решу этот вопрос, — ответил Воронов. — У меня есть поддержка Косыгина.

Зельдович поднял бровь, но ничего не сказал. Он лишь кивнул и протянул Воронову руку.

Воронов вышел из Министерства и сразу же позвонил Косыгину из телефонной будки.

— Алексей Николаевич, это Воронов. Мне нужно разрешение от Академии медицинских наук на испытания экспериментального препарата. Это вопрос жизни и смерти.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил Косыгин после долгой паузы.

— Нет. Но я знаю, что без этого Королев умрёт.

— Хорошо. Я дам распоряжение. Но помни: если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя защитить.

— Я понимаю, — ответил Воронов и положил трубку.

Он вернулся в институт и собрал команду.

— У нас есть разрешение, — сказал он. — Теперь нужно провести испытания на культуре клеток. Сергей, ты будешь отвечать за анализ. Ирина, подготовь культуры. Алексей, помоги с оборудованием.

— Сколько времени это займёт? — спросил Сергей.

— Неделя. Может быть, две. Зависит от того, как быстро мы получим результаты.

— А если не получим? — спросила Ирина.

Воронов посмотрел на неё. В её глазах был страх, но также и надежда.

— Тогда мы попробуем другой подход, — сказал он. — Но мы не сдадимся. Королев не умрёт. Я обещаю.

Он вышел из лаборатории и направился к выходу. Ему нужно было навестить Галю. Она ждала его дома, и он знал, что она волнуется. Он не сказал ей о своих планах, но она чувствовала, что что-то происходит. Она всегда чувствовала.

Он шёл по заснеженным улицам Москвы, и снег падал ему на лицо. Холодные хлопья таяли на коже, и он чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Но он знал, что не может остановиться. Не сейчас. Не когда на кону жизнь человека, который изменил историю.

Он думал о Королеве. О его усталых глазах, о его упрямом подбородке, о его вере в будущее. Он думал о том, что, возможно, именно эта вера помогла ему, Воронову, выжить в этом чужом мире. И теперь он должен был отплатить тем же.

Он подошёл к дому, где ждала его Галя. В окне горел свет. Он поднялся по лестнице и открыл дверь.

Галя сидела на кухне, обхватив кружку с чаем. Увидев его, она встала и бросилась к нему.

— Ты опять пропадал весь день, — сказала она, прижимаясь к нему. — Я волновалась.

— Прости, — ответил он, обнимая её. — Были дела.