Владимир Кожевников – Хроники Ржавого Пояса (страница 3)

— Не знаю, — честно ответил Сайлас. — Я бы боялся.

— Я боялась, — сказала она тихо. — Всю жизнь боялась: что отец не вернётся из шахты, что мама заболеет, что бабушка умрёт. А потом бабушка умерла, и я перестала бояться. Потому что самое страшное уже случилось. Остальное — просто жизнь.

Его ладонь сама потянулась поправить одеяло, скользнув по её плечу. Эстелла замерла. В тусклом аварийном свете он увидел её глаза — близко, слишком близко. Серые, с золотистыми крапинками вокруг зрачков (никогда раньше не замечал!), они смотрели на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Ему показалось, что она едва заметно подалась вперёд — на какой-то миллиметр, на волосок.

И внутри него что-то дрогнуло. Не просто влечение — с этим он мог бы справиться, он был взрослым мужчиной, а не восторженным юнцом. Что-то глубже: старое, заржавевшее, но всё ещё живое чувство, которое он запретил себе испытывать много лет назад. Чувство, что он — не просто перевозчик, не просто функция, не просто «Сайлас Доннер, Гонец». Что он — человек. Что он может быть нужен кому-то не как пилот, не как доставщик, а просто как... он.

Но кодекс есть кодекс. И страх — есть страх. Сайлас отдёрнул руку и прошептал осипшим голосом:

— Надо клапаны проверить... кажется, третий подтекает.

Это была ложь, и оба знали это. Клапаны были в порядке. Не в порядке был он сам. Эстелла резко отодвинулась, одеяло соскользнуло с её плеча, и он заметил, как по её спине пробежала дрожь — теперь уже не от холода. Она ничего не сказала, но в темноте он услышал вздох — то ли разочарования, то ли усталости, то ли чего-то ещё, чему он сам не хотел давать имя. Сайлас до крови закусил губу и пошёл к пульту, хотя пульт сейчас был бесполезен. Он просто не мог оставаться рядом с ней. Не мог, потому что боялся.

Чего? Того, что если он останется, то не сдержится. Того, что если не сдержится, то нарушит кодекс. Того, что если нарушит кодекс, то перестанет быть Гонцом. А если он перестанет быть Гонцом — кто он тогда? Просто старик с больным коленом, летящий в никуда? Кодекс был его личностью. Без кодекса он был пустотой.

Так он думал тогда. Пройдёт время, и он поймёт, что ошибался. Что личность — это не кодекс, а способность любить. Но до этого понимания было ещё далеко.

1.5. Третий год

На третьем году ревматизм разыгрался так, что каждое движение причиняло боль. Не ту, к которой Сайлас привык за полвека полётов — тупую, ноющую, фоновую, — а новую, острую, рвущую. Казалось, кто-то вставил в его суставы битое стекло и теперь медленно проворачивал его. Синяя глина Эстеллы помогала всё меньше. Компрессы, которые раньше давали облегчение на часы, теперь действовали минуты, а потом боль возвращалась — удвоенная, утроенная, словно мстя за попытку её утихомирить.

Сайлас слёг. Это случилось внезапно: утром он попытался встать с ложемента, и правая нога просто подогнулась под ним. Он рухнул на пол, больно ударившись локтем о край пульта, и едва не потерял сознание от боли. Эстелла, прибежавшая на шум, помогла ему подняться и уложила обратно — он был слишком горд, чтобы просить о помощи, но слишком слаб, чтобы отказываться от неё. С этого дня он лежал в ложементе, обездвиженный, и диктовал ей параметры торможения. Сначала он пытался сохранять командный тон: «Вектор тяги — три и две десятых, коррекция по оси Y — минус ноль-ноль пять». Потом, по мере того как боль затуманивала сознание, он перешёл на отрывистые указания: «Тормози. Ещё. Сильнее. Давление — три. Держи». А потом и вовсе замолчал, только мычал, когда она спрашивала, и кивал или мотал головой.

И вот тут произошло то, чего Сайлас не ожидал. Девушка, которая когда-то спрашивала про фермы и каменоломни, теперь самостоятельно рассчитывала вектор тяги, правила орбиту после столкновения с микроастероидом (да, это случилось на третий месяц его болезни — крошечный астероид, размером с кулак, ударил в обшивку и сбил навигацию; Эстелла справилась, хотя её руки дрожали от напряжения) и даже, когда отказал один из гироскопов, вручную стабилизировала корабль. Сайлас смотрел на неё сквозь пелену боли и с удивлением понимал: перед ним уже не груз, а пилот. Его пилот. Его ученица. Его... кто? Он не додумывал эту мысль до конца, обрывал её на полуслове, но она возвращалась снова и снова.

Эстелла изменилась за этот год. Исчезла та неуверенность, которая сквозила в её движениях в первые дни после пробуждения. Теперь она двигалась по рубке с повадкой хозяйки: поправляла огоньки на пульте, не глядя нащупывала нужные тумблеры, даже ругалась сквозь зубы точь-в-точь как он — коротко, зло, смачно. Сайлас однажды поймал себя на мысли, что она стала его отражением. Лучшим отражением — без его хромоты, без его боли, без его усталости. Чистый лист, на котором он написал всё, что знал. И она впитала это знание, переработала и сделала своим.

Иногда, когда боль отступала (обычно после укола, который Эстелла делала ему в плечо, — она научилась и этому, изучив корабельную аптечку), он лежал и смотрел на неё. На то, как она склоняется над пультом, как поправляет выбившуюся прядь волос, как прикусывает губу, решая навигационную задачу. И в эти моменты он чувствовал... гордость? Да, пожалуй. Гордость, смешанную с какой-то щемящей нежностью, которую он запрещал себе испытывать. Запрещал — и всё равно испытывал, потому что человек не может запретить себе чувствовать. Человек может только сделать вид, что запретил.

1.6. Прибытие

Посадка на Новый Китеж вышла жёсткой, но безопасной. Эстелла сажала корабль вручную — автопилот отказал за два дня до посадки, и починить его в полёте было невозможно, — и Сайлас, лёжа на носилках в углу рубки, мысленно оценивал каждое её действие. Она перестаралась с тягой на последних метрах, и «Роза» ударилась шасси о бетон чуть сильнее, чем следовало, — его тело подбросило на носилках, и боль прострелила позвоночник, — но в остальном посадка была безупречной. Он сказал ей об этом, и она улыбнулась — устало, но с гордостью.

Планета встретила серым небом, куполами гидропонных ферм и ветром, пахнущим серой. Сера была повсюду: в воздухе, в воде, в почве, из которой росли чахлые кустики местной флоры, приспособившейся к ядовитой атмосфере. Новый Китеж был колонией третьей волны — одной из тех, что основывали религиозные общины, бежавшие от «разврата внутренних миров». Здесь царили строгие нравы: женщины не имели права голоса, браки заключались по контракту, и слово «развод» было таким же ругательством, как самые грязные слова в лексиконе Сайласа.

Йохан Вейс, старейшина и блюститель закона о вечном обручении, выехал к трапу на мобильной платформе с сервоприводами. Платформа была старая, потрёпанная, с протёртыми до дыр подлокотниками, — но в условиях колонии она была символом статуса. Ему было сто двенадцать лет. Кожа — пергамент, натянутый на кости так туго, что, казалось, вот-вот порвётся. Глаза — выцветшие точки в глубине складок, похожие на два мутных стекла, вставленных в оправу из морщин. Руки — корявые корневища, вцепившиеся в подлокотники с силой, которая свидетельствовала не столько о здоровье, сколько о цепкости умирающего.

Закон о вечном обручении, принятый ещё отцами-основателями Нового Китежа, гласил, что брачный контракт не имеет срока давности и переходит по наследству, пока существует хотя бы один живой представитель рода. Вейс был последним. Его сыновья умерли — один от несчастного случая в каменоломне, другой от лихорадки Грейвса, — внуков не было. Контракт № 1178-В был заключён ещё с его дедом, и теперь, шестьдесят два года спустя, он наконец исполнялся. Ирония судьбы: старик, переживший всех своих потомков, ждал невесту, которая годилась ему в правнучки.

Он окинул Эстеллу оценивающим взглядом, в котором не было ни тепла, ни злобы — только хозяйский расчёт. Так смотрят на купленную вещь: добротная ли? Не сломается ли через месяц? Будет ли приносить пользу? Эстелла стояла перед ним в свадебном платье, которое Вейс прислал заранее (оно оказалось ей велико и пахло нафталином — его хранили в сундуке вместе с приданым предыдущей невесты, умершей за сорок лет до этого), и смотрела на старика с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на звёзды при пробуждении: оценивающе, без страха.

— Вы пунктуальны, Гонец, — проскрипел Вейс. — Груз принял.

Сайлас, лёжа на носилках, которые несли двое дюжих помощников старейшины, прохрипел:

— Груз доставлен, контракт исполнен.

Он запретил Эстелле приближаться. «Ты теперь жена старейшины, — сказал он, глядя в потолок, потому что смотреть ей в глаза было невыносимо. — Так надо». Слова выходили из него, как камни из дробилки: тяжело, с трудом, одно за другим. Он знал, что делает ей больно. Знал, что она ждёт от него другого — может быть, протеста, может быть, попытки оспорить контракт. Но кодекс есть кодекс. Контракт есть контракт. А Сайлас Доннер — всего лишь Гонец, инструмент доставки, не более.

Эстелла стояла в стороне неестественно прямо; она не плакала, только побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подол свадебного платья. Она смотрела на него — он чувствовал этот взгляд, хотя и не видел его, — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у него внутри всё переворачивалось. Не упрёк. Не ненависть. Хуже: понимание. Она понимала, почему он так поступает. Понимала — и всё равно ждала, что он поступит иначе.