Владимир Кожевников – Хроники Ржавого Пояса (страница 4)

Он не поступил.

«Золотая Роза» взлетела на автопилоте, унося умирающего Гонца в пояс астероидов — туда, где, как он надеялся, одиночество и холод сделают своё дело быстро. Где нет ни кодекса, ни контрактов, ни пассажиров. Где только звёзды и пустота.

1.7. Жизнь после

Но Эстелла не собиралась сдаваться. В первые дни после отлёта «Розы» она чувствовала только пустоту — тупую, ноющую, как боль в суставах, которую она лечила синей глиной. Она выполняла обязанности жены старейшины: подавала ему еду, читала ему вслух (у Вейса была только одна книга — «Устав колонии Новый Китеж», и она выучила его наизусть за первый месяц), сопровождала его на собрания Совета, где старики в таких же платформах с сервоприводами обсуждали урожаи, квоты и наказания для нарушителей. Она была образцовой женой — тихой, покорной, незаметной. Такой, какой её хотели видеть.

И всё это время она училась.

В доме Вейса, в его личном терминале, был доступ к медицинским базам колонии. Старейшина, сам того не зная, дал ей ключ к своей свободе: он разрешал ей читать, чтобы она могла ухаживать за ним. Он страдал от дюжины старческих болезней — от артрита до сердечной недостаточности, — и Эстелла, вспомнив уроки бабушки Марты, начала изучать медицину. Сначала читала о симптомах и лекарствах. Потом — о методах лечения. Потом — о хирургии. Она просиживала за терминалом ночами, когда старейшина спал (он спал крепко, накачанный снотворным, и не слышал, как она встаёт), и читала, читала, читала. Её мозг, привыкший к тяжёлой работе, впитывал информацию как губка.

Четырнадцать месяцев она ухаживала за Вейсом, который оказался не тираном, а лишь одряхлевшим реликтом старой эпохи — чем-то вроде «Золотой Розы», подумала она однажды, старого корабля, ещё летающего по инерции, но уже готового развалиться. Он не был злым — просто старым. Он не был жестоким — просто равнодушным. Он смотрел на неё как на вещь, но вещью, надо признать, дорожил и не портил. Однажды он даже сказал, глядя на неё мутными глазами: «Ты хорошая жена, Эстелла. Лучше, чем я заслужил». Это было самое близкое к комплименту, что он мог произнести, и она приняла его с поклоном, хотя внутри у неё всё кипело. «Я не жена тебе, старик, — думала она. — Я — синяя глина. Я — каменоломни Герты. Я — то, что нельзя сломать».

Когда Вейс умер (это случилось тихо, во сне, как и положено умирать старейшинам), Эстелла не пролила ни слезы. Она закрыла ему глаза, вызвала врача для констатации смерти и приступила к делу. За четырнадцать месяцев она изучила не только медицину, но и законы колонии. Закон о вечном обручении гласил, что вдова наследует имущество мужа, если нет других наследников. Других наследников не было. Имущество Вейса — дом, участок земли, сбережения в колониальном банке — перешло к ней. Она продала всё в тот же день, когда получила свидетельство о смерти. Покупатели не торговались: они видели перед собой вдову старейшины, женщину с холодными серыми глазами, и предпочитали не спорить.

На вырученные деньги она купила два хроно-кристалла (огромная редкость на Новом Китеже — их пришлось заказывать с орбитальной станции, и доставка заняла месяц) и наняла быстроходный челнок «Стрекоза» с пилотом-одиночкой по имени Виктор Моралес. Виктор был молод, горяч и согласился на любой рейс за хорошую плату, не задавая лишних вопросов. Когда он спросил, куда лететь, Эстелла протянула ему расчётную траекторию Сайласа — ту самую, которую она выучила наизусть за время болезни Гонца. Виктор присвистнул:

— Пояс астероидов? Там ничего нет, сеньора. Только пустота.

— Там есть один корабль, — ответила она. — И один человек. Этого достаточно.

Она не сказала ему, кто этот человек. Не сказала, почему он важен. Просто заплатила — и Виктор, как любой хороший пилот, перестал задавать вопросы.

1.8. Поиски и спасение

Поиски заняли полгода. Полгода «Стрекоза» рыскала по Поясу, проверяя каждый обломок, каждый сигнал, каждую тень на радаре. Виктор несколько раз предлагал прекратить поиски — вежливо, но настойчиво: «Сеньора, вероятность найти живой корабль в таком скоплении практически нулевая». Эстелла отвечала одно и то же: «Ищем дальше». И он искал — потому что она платила, и потому что в её голосе было что-то такое, что заставляло его подчиняться. Не страх. Не угроза. Что-то другое — то, что он сам не мог определить, но чувствовал кожей.

«Золотую Розу» нашли дрейфующей в скоплении обломков на краю Пояса. Реактор заглох — топливо кончилось. Отопление почти отказало — температура внутри была минус десять, и стены покрылись инеем. Иней блестел в луче фонаря, когда Эстелла, облачившись в скафандр, вошла в рубку через шлюз. Сайлас лежал в том же ложементе, где она оставила его полтора года назад. Он был без сознания, пульс едва определялся. Лицо заросло седой щетиной, кожа посерела и обтянула скулы. Он был похож на мертвеца — но грудь едва заметно вздымалась и опускалась, и этот ритм, слабый, прерывистый, был самым прекрасным звуком, который Эстелла когда-либо слышала.

Она сама, без посторонней помощи, ввела ему стимуляторную сыворотку, которую освоила по медицинским базам Нового Китежа. Игла вошла точно в вену — руки не дрожали, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она действовала с сосредоточенной яростью человека, который слишком долго ждал. Ждал, пока умрёт старейшина. Пока найдётся корабль. Пока «Стрекоза» прочешет сектор за сектором. Полтора года ожидания — и вот он, момент истины.

Когда веки Сайласа дрогнули, и он с трудом сфокусировал взгляд, она сказала — и голос её дрожал, но не срывался. Она готовила эту речь полтора года. Репетировала перед зеркалом в доме Вейса, пока старик спал. Проговаривала шёпотом в каюте «Стрекозы», пока Виктор вёл корабль. И вот теперь, когда настало время, слова вышли сами собой:

— Контракт аннулирован смертью. Теперь у нас будет свой договор. Ты научил меня летать, а я научу тебя жить. И не смей больше называть меня грузом.

Сайлас смотрел на неё долго, как смотрят на чудо, которое не ждёшь и не заслуживаешь, но которое всё равно случается — вопреки всем законам вероятности. Свет далёкого оранжевого солнца, звезды класса К, проникая сквозь обзорник, заливал рубку, и ржавые волосы Эстеллы вспыхнули настоящим золотом. И он подумал — впервые за много лет без горечи, без самоиронии: «Золотая Роза». Не корабль. Она. Эстелла. Та, что прошла через холод, страх и одиночество — и осталась живой. Та, что вернулась за ним, хотя он не дал ей ни единого повода.

— Ты... «Золотая Роза», — произнёс он вслух, и слова эти были хриплыми, едва слышными, но она услышала. Она всегда слышала то, что он говорил на самом деле, за всеми его колкостями и отговорками.

Эстелла улыбнулась в ответ — устало, счастливо, — и положила свою ладонь на его шершавую, заросшую щеку. Ладонь была тёплой. Очень тёплой. И эта теплота значила больше, чем все слова, которые они могли бы сказать.

Челнок «Стрекоза» взял «Розу» на буксир, и оба корабля легли на курс к станции «Перекрёсток» — туда, где только начинала зарождаться легенда о Гильдии Гонцов.

1.9. На пути к «Перекрёстку»

Путь до станции занял три недели. Три недели, в течение которых Сайлас медленно возвращался к жизни. Эстелла поила его бульонами из гидропонных овощей (своих запасов на «Стрекозе» почти не было, но Эстелла захватила с собой семена с Нового Китежа, и теперь на крошечной кухне челнока зеленели ростки), делала ему массаж, читала вслух «Дон Кихота» — теперь уже она ему, а не он ей. Сайлас слушал, закрыв глаза, и впервые за много лет не чувствовал себя одиноким. Ревматизм отступал — не проходил совсем (ему было уже слишком много лет, чтобы пройти), но отступал, поддаваясь лечению, которое Эстелла разработала на основе синей глины и медицинских знаний, почерпнутых из баз колонии.

Виктор Моралес, пилот «Стрекозы», оказался любопытным попутчиком. Ему было двадцать шесть, он вырос на орбитальной станции и никогда не видел планет, кроме как через иллюминаторы. Его представления о жизни на поверхности были почерпнуты из фильмов и книг, и Эстелла, сама того не желая, стала для него проводником в мир «настоящих» людей. По вечерам, когда Сайлас засыпал, они сидели в крошечной кают-компании и разговаривали. Виктор спрашивал о Новом Китеже, о Герте, о каменоломнях и фермах. Эстелла спрашивала о станциях, о политике Пояса, о Гильдии Гонцов, которая только начинала формироваться.

— Говорят, — сказал однажды Виктор, помешивая ложкой в кружке с чаем, — что на «Перекрёстке» собираются Гонцы со всего Пояса. Те, кто устал от корпораций. Те, кто хочет летать по своим правилам. Говорят, они хотят создать что-то вроде профсоюза. Или гильдии. Или... я не знаю, как это назвать.

— Гильдия Гонцов, — задумчиво повторила Эстелла. — Звучит как сказка.

— Сказка или нет, — пожал плечами Виктор, — но, если ты хочешь летать свободно, тебе туда. Корпорации душат одиночек. «Хронос Инк.» скупает лицензии, «Лимб-тек» нанимает только андроидов, «Нова-Транс» вообще не работает с частниками. Без гильдии ты — пыль на ветру.

Эстелла запомнила эти слова. Они пригодятся ей позже — когда она будет стоять на смотровой палубе «Перекрёстка» и смотреть на хоровод кораблей.