Владимир Кожевников – Хроники Ржавого Пояса (страница 2)

— Ладно, — сказал он. — Раз проснулась, будешь помогать. Гидропоника нуждается в уходе. И если ты действительно умеешь дробить породу, может, разберёшься с фильтрами.

Она кивнула и поднялась на ноги. Первые шаги дались ей с трудом — она пошатнулась и схватилась за край саркофага, но тут же выпрямилась. Ни жалобы, ни просьбы о помощи. Просто факт: тело не слушается, нужно время. Сайлас протянул руку, чтобы поддержать её, но она уже стояла прямо, и его рука повисла в воздухе. Он отдёрнул её, чувствуя неловкость, и сделал вид, что просто поправляет воротник.

Вот так они и начали. Двое незнакомцев в металлической скорлупе, летящей сквозь бесконечную ночь.

1.3. Синяя глина

Первые недели ушли на притирку. Корабль был мал: жилая зона состояла из рубки, двух крошечных кают, камбуза размером с гроб (Сайлас мрачно шутил, что это удобно: если умрёшь, не придётся далеко нести) и гидропонного отсека, где под сиреневыми лампами росли базилик, розмарин, мята и карликовые томаты. Эстелла оказалась прирождённой хозяйкой: в гидропонике быстро навела порядок, безжалостно выкорчевав больные растения и пересадив здоровые так, чтобы они получали максимум света. Сайлас, заглянув в отсек через три дня, не поверил глазам: томаты, которые он считал практически мёртвыми, зазеленели и даже дали новые завязи. Эстелла стояла рядом, вытирая руки о передник, сшитый из старого полотенца, и смотрела на свою работу с тихим удовлетворением.

— Где научилась? — спросил он.

— В каменоломнях Герты, — ответила она. — Там у каждой семьи свой гидропонный угол. Если не выращиваешь, не ешь. Простая арифметика.

Она приспособила базилик и розмарин для компрессов, и однажды вечером — это был семнадцатый день после её пробуждения, Сайлас запомнил точно, потому что именно в тот день он впервые за долгое время заснул без боли, — он обнаружил на колене аккуратную лепёшку из синей глины, которую она раздобыла, перетерев фильтры системы очистки воздуха. Запах был непривычный: смесь сырой земли, трав и чего-то минерального, почти металлического, — но боль действительно притупилась. Не ушла совсем, нет, но отступила, как отступает вражеская армия перед решающим сражением: ещё здесь, ещё угрожает, но уже не так страшно.

— Где научилась? — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благодарность, хотя он старался это скрыть.

— В каменоломнях Герты. У каждого второго — суставы. Синяя глина лучше всякой химии. — Она помедлила и добавила, словно оправдываясь: — Я не врач. Но моя бабушка знала травы. Она говорила: «Эстелла, запоминай. Знания — это единственное, что нельзя отнять. Всё остальное могут забрать».

Бабушка. Сайлас ухватился за это слово, как за ниточку, ведущую в прошлое пассажирки. Он никогда не расспрашивал пассажиров об их жизни — кодекс предписывал нейтралитет, — но сейчас почему-то спросил:

— Бабушка? Она была врачом?

Эстелла покачала головой. Её лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, на мгновение стало мягче — так камень мягчеет под лучами закатного солнца.

— Нет. Она была знахаркой. Врачей на Герте не было — только в административном центре, и то по записи. Бабушка лечила всю округу: переломы, лихорадку, роды. Её звали Марта. Марта Кайзер. Она умерла, когда мне было одиннадцать. Лихорадка Грейвса. Та самая, от которой она лечила других.

Сайлас промолчал. Что тут скажешь? Он видел сотни таких историй: фронтир забирает лучших. Лучшие умирают, потому что лезут в самое пекло, а выживают осторожные и циничные — такие, как он сам. Может быть, в этом и была несправедливость мироздания. Может быть, в этом был его, Сайласа, стыд: он выжил, а те, кто заслуживал жить больше, — нет.

В свободное время он начал читать ей вслух «Дон Кихота» — единственную книгу, оставленную прежним владельцем, романтиком доном Алехандро. Тот, видимо, видел в себе странствующего рыцаря, а в своих торговых рейсах — поиски справедливости. Сайлас не был романтиком. Но книга пришлась кстати: чтение вслух убивало время и создавало иллюзию, что в рубке кто-то есть. Сначала он читал механически, просто озвучивая текст, но постепенно втянулся. Голос его, обычно хриплый и резкий, становился мягче на описаниях Дульсинеи; он даже начал подражать интонациям персонажей — для Санчо Пансы говорил низко и простовато, для Дон Кихота — высокопарно и пафосно. Эстелла слушала, забравшись с ногами в кресло второго пилота, и иногда переспрашивала значения незнакомых слов. Она не знала, кто такие «мельницы» (на Герте не было рек, только подземные воды), не понимала, что такое «дуб» (деревьев на её планете тоже не было), и он объяснял. Эти объяснения странным образом сближали их больше, чем любой разговор по душам, — потому что Сайлас, рассказывая о Земле, которую он никогда не видел, начинал видеть её сам. Через её незнание он заново открывал мир.

Постепенно «Дон Кихот» стал для них тайным языком: ветряные мельницы — метафора опасностей космоса (и того бюрократического абсурда, который царил на станциях), Санчо Панса — здравый смысл (которого, как подозревал Сайлас, у него самого было маловато), а сам рыцарь — то ли безумец, то ли единственный честный человек во Вселенной. Сайлас всё больше склонялся ко второму варианту, хотя и не признавался в этом.

— Ваш кодекс Гонца, — однажды сказала Эстелла, когда он в очередной раз процитировал «груз священен, не прикасаться» (это было после того, как она предложила ему ещё один компресс, и её пальцы случайно коснулись его колена). — Это ведь тоже рыцарство? Вы, как этот идальго, служите невидимой даме.

Сайлас поднял голову от пульта. Её слова застали его врасплох — он никогда не думал о кодексе в таком ключе. Кодекс был для него рабочим инструментом, набором правил, которые помогали не сойти с ума. Но она увидела в нём что-то другое. Что-то... благородное? Он фыркнул — не столько над её словами, сколько над собой.

— У меня нет дамы, — отрезал он. — У меня груз.

— Я и есть груз, — она пожала плечами. — Значит, я — ваша дама?

Вопрос повис в воздухе, как дым от его трубки. Сайлас открыл рот, чтобы ответить, — и не нашёлся. Все его обычные отговорки («кодекс», «профессионализм», «дистанция») вдруг показались ему пустыми и жалкими. Он закрыл рот, резко поднялся и ушёл проверять клапаны, чувствуя, как румянец — нелепый, мальчишеский — заливает его щёки. Эстелла смотрела ему вслед, и в её глазах плясали искорки — не то смеха, не то чего-то другого, чему она сама не находила названия.

1.4. Холод

Второй год принёс испытание. Не такое, каких Сайлас ждал, — не встреча с пиратами, не отказ двигателя, не утечка кислорода. Испытание оказалось проще и страшнее. Микрометеорит размером с песчинку, но летящий со скоростью сорок тысяч километров в секунду, пробил систему терморегуляции. Пробоина была крошечной — даже датчики зафиксировали её не сразу, — но теплоноситель уходил через неё, как кровь из невидимой раны. Температура в жилых отсеках начала падать. Сначала она опустилась до пятнадцати градусов — Сайлас только поморщился и включил обогреватель. Потом до десяти — он надел вторую куртку и велел Эстелле сделать то же. Когда термометр показал пять градусов, а обогреватель сдох, не выдержав нагрузки, он понял: дело плохо.

Корабельный ИИ запустил автопочинку, но требовалось время. Двенадцать часов — так сказал ИИ своим бесстрастным голосом, который Сайлас ненавидел именно за этот бесстрастный тон. Двенадцать часов при пяти градусах, а если пробоина расширится — то и при минусовой температуре. Он прикинул запасы тепла и понял, что их не хватит, если не объединить ресурсы.

— В рубку, — скомандовал он. — Тащи все одеяла, какие есть. Спальники. Всё, что греет.

Эстелла не спросила «зачем». Она просто кивнула и исчезла в каютах, а через десять минут вернулась, нагруженная грудой тряпья. Они утеплили рубку: заткнули одеялами вентиляционные отверстия (кроме одного, через которое ИИ подавал тёплый воздух, едва-едва, на пределе возможностей), занавесили обзорный экран — он был холодным, как лёд, и излучал стужу, — и вдвоём устроились на полу, прижавшись к тёплой переборке, за которой проходил трубопровод системы охлаждения реактора. Труба была горячей — градусов сорок, — и это было единственное, что спасало их от обморожения.

Ночь длилась бесконечно. ИИ считал часы: «До завершения ремонта — одиннадцать часов». «До завершения ремонта — десять часов». Голос его звучал всё так же бесстрастно, как будто он докладывал о погоде на Терра-Нова. Эстелла привалилась к плечу Сайласа. Он ощущал дрожь её тела — мелкую, непрерывную, как будто внутри неё работал крошечный двигатель на пределе мощности. Запах волос — лаванда давно выветрилась, остался только живой, тёплый аромат, который пробивался даже сквозь холод, — заполнял ноздри. Он вдруг осознал, что почти не знает её. Прошёл год, а он знал только то, что она умеет дробить породу, разбирается в травах и слушает «Дон Кихота» с таким вниманием, какого он не встречал ни у кого. Но кто она? О чём думает? Чего боится?

— О чём ты думаешь? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло — от холода или от чего-то ещё.

— О Герте, — ответила она. — О том, как мы зимой грелись у печки. У нас не было терморегуляции — только печка, которую топили отходами. Когда кончались отходы, жгли всё, что горело. Однажды сожгли стул, на котором сидела бабушка. Мама плакала, а бабушка сказала: «Ничего, стул не главное. Главное — чтобы вы были живы». — Она помолчала. — Вы думаете, я должна бояться? Смерти, холода?