Владимир Кожевников – Гимн Сквозняков (страница 4)

Она зажмурилась, пытаясь вспомнить.

– Руки. Большие, тёплые. И голос: "Сейчас, ещё чуть-чуть, потерпи". Женский голос. Наверное, мама.

– Ты помнишь маму?

– Нет. Только руки и голос. Всё остальное – ветер.

Кай сжал её руку.

– Ничего. Мы найдём.

– Найдём что?

– Твою память. Твоё прошлое. Ты заслуживаешь знать, кто ты.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Я знаю, кто я. Я – Мэри. Ты меня так назвал. Этого достаточно.

На третью ночь Мэри разбудила его.

– Кай, – прошептала она, тряся его за плечо. – Там кто-то есть.

Он мгновенно сел, нащупывая резонатор под подушкой. Нейросеть показывала чистое поле – никаких аномалий, никаких сигнатур. Но Кай уже знал: нейросети врут. Или их заставляют врать.

– Никого, – сказал он хрипло, но сам прислушался. – Тебе приснилось.

– Я никогда не сплю, – возразила Мэри. – Я просто закрываю глаза и слушаю пустоту. А сейчас пустота гудит. Она боится. Чего-то снаружи.

Кай включил внешние камеры через терминал. Изображение с лестничной клетки транслировалось на стену. Пусто. Никого. Но датчик движения – отдельный, не связанный с нейросетью, старый механический датчик, который Кай поставил сам год назад – показывал шестерых.

Они стояли неподвижно, прижавшись к стенам, в тех местах, где камеры не доставали. Профессионалы. Знали, как прятаться.

– Инспекция, – выдохнул он.

– Кто?

– Те, кто охотится на таких, как ты. И на таких, как я, если я нарушаю правила.

– Ты нарушил?

– Да. Из-за тебя.

Она не испугалась. Только посмотрела на него с благодарностью.

– Я не хочу, чтобы тебя наказывали.

– Поздно.

Дверь открыли кодом доступа.

Кай знал этот звук – тихое шипение сервоприводов, когда дверь скользит в стену. Система не спрашивала разрешения. Если у них есть код, они войдут в любую квартиру, в любое время, к любому человеку. Это закон.

На пороге возникли двое в серых комбинезонах с серебристыми нашивками Инспекции. За их спинами, в коридоре, стояли автоматчики – четверо, в полной боевой экипировке, с оружием наготове.

Женщина шагнула вперед.

Кай узнал её сразу – Элис. Бывший инструктор в академии, лучший оперативник своего поколения, легенда, о которой ходили страшные слухи. Говорили, её дочь пропала в разломе пять лет назад, и с тех пор Элис лично возглавляла все операции по зачистке. Говорили, она не знает жалости. Говорили, она способна на всё.

– Ликвидатор 7, – произнесла она ледяным тоном. Не спросила, не поздоровалась – просто констатировала факт. – Вы нарушили протокол 7-Б. Сквозняк класса "Бета" подлежит немедленной изоляции и последующей дезинтеграции. Вы, как носитель, подлежите дезинтеграции без изоляции.

– Я знаю протокол, – спокойно ответил Кай. Он стоял, загораживая Мэри, чувствуя её дрожь за спиной. – Но она не опасна.

– Все Сквозняки опасны, – отрезала Элис.

Мужчина рядом с ней молчал. Высокий, худой, с лицом человека, который видел слишком много разломов и слишком мало хорошего в людях. Он смотрел на Мэри с усталой брезгливостью – как смотрят на таракана, которого придётся давить, но делать этого не хочется.

– Она не таракан, – сказал Кай, перехватив его взгляд. – У неё есть чувства. Она боится. Она хочет жить.

– Моя дочь тоже так говорила про своего, – Элис достала анализатор, нацелила на Мэри. Прибор запищал, замигал красным. – Она приютила Сквозняка, думала, что согреет, что сможет его спасти. А он высосал её за три дня. Осталась пустая оболочка. Без души, без мыслей, без жизни.

– Я не он.

– Вы не знаете, кто вы. – Элис посмотрела на показания анализатора. – Уровень стабильности 34%. Она берёт тепло из вас, Кай. Каждую секунду. Сколько вы ещё протянете? Месяц? Неделю? Завтра вы свалитесь с некрозом внутренних органов, и она останется одна. И начнёт искать новый источник. Это цикл. Его нельзя разорвать, только прервать.

Кай почувствовал, как рука Мэри сжала его локоть. Сильно, до боли.

– Отдайте нам объект, – подал голос мужчина. Устало, без угрозы, почти равнодушно. – Криокамера не даст ей исчезнуть. Мы изучим её, научимся отделять Сквозняков от людей, может быть, даже возвращать им память. Возможно, когда-нибудь ваша жертва спасет тысячи. А вы получите новую нейросеть и новую жизнь.

– Стерильную жизнь, – усмехнулся Кай.

– Жизнь, – поправил мужчина. – Это всё ещё жизнь.

Мэри шагнула вперед, выходя из-за спины Кая.

– Я пойду, – тихо сказала она. Голос её дрожал, но глаза смотрели прямо. – Он прав. Я тебя убью, Кай. Посмотри на себя – ты похудел, под глазами тени, ты дрожишь. Это я. Я забираю твоё тепло, твою жизнь, твоё время. Если я останусь – ты умрёшь. Я не хочу, чтобы ты умирал.

Кай рванул её назад, за свою спину, так резко, что она вскрикнула.

– Заткнись, – рявкнул он, но в голосе была не злость, а отчаяние. – Не смей так говорить. Ты не забираешь – я отдаю. Добровольно. Сознательно. Потому что хочу.

– Ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – Он повернулся к ней, схватил за плечи. – Восемь лет я жил как робот. Вставал, работал, убивал, спал. Без чувств, без эмоций, без смысла. А ты появилась – и я вспомнил, каково это – хотеть жить. Не существовать – жить. Ты мне нужна. Понимаешь? Нужна.

У неё на глазах выступили слёзы. Настоящие, тёплые.

– Кай…

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её холод смешивается с его жаром, становясь чем-то новым, общим, неразделимым.

– Я не отдам её, – сказал он, поворачиваясь к Элис. – Потому что она не объект. Не таракан. Не вирус. У неё есть имя. Мэри. И она не брала у меня ничего, чего я не хотел бы отдать сам.

Элис вздохнула.

В этом вздохе было всё – усталость, разочарование, может быть, даже тень понимания.

– Жаль. Вы были лучшим.

Она кивнула автоматчикам.

Те вскинули оружие.

Мэри шагнула вперед – вырвав руку из его хватки.

Она не кричала. Просто закрыла глаза.

Воздух в комнате стал плотным, вязким, тяжёлым, как перед грозой. Кай почувствовал, как разлом в его груди откликнулся, забился, пытаясь вырваться наружу. Холод внутри стал невыносимым – и одновременно таким родным, таким необходимым.

– Мэри, не надо, – прошептал он.

Но было поздно.

Она открыла глаза.

Они стали абсолютно белыми – без зрачков, без радужки, без намёка на человеческое. Белый цвет слепящей пустоты, в которой исчезают все цвета, все звуки, все мысли.

По стенам побежал иней.