Владимир Кожевников – Дом Ортеги (страница 4)

— Ты из дома на холме. Того, что построен из белого камня и суеверий.

Аурелиано кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Девочка продолжала:

— Я знаю этот дом. Он мне снится каждую ночь. Там есть дерево, которое было человеком, и комната без окон, где всё ещё пахнет хлебом.

— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец.

— Не знаю. Просто знаю. Меня зовут Мария дель Росарио. Я сирота. Мои родители умерли, когда мне было три года, и я ничего о них не помню. Но иногда мне кажется, что моя настоящая семья живёт в доме на холме.

Аурелиано вернулся домой сам не свой. Ночью он написал на клочке бумаги, вырванном из старой приходской книги: «Приходи к реке, когда луна станет полной. Я покажу тебе то, чего нет ни у кого». Записку он привязал к муравью — самому крупному, с блестящим брюшком, — и муравей унёс её, двигаясь так целеустремлённо, будто знал адресата. Через два дня под подушкой мальчик нашёл ответ на лепестке магнолии: «Я приду».

Они встретились у реки, там, где когда-то полковник смотрел на прозрачных рыб, а ещё раньше Урсула полоскала бельё. Мария пришла босиком, с венком из живых цветов на голове. Они сели на берегу, касаясь воды кончиками пальцев, и долго молчали. Потом Мария сняла венок и бросила его в реку — и в тот же миг вода остановилась. Не замёрзла, не обратилась вспять, а замерла, как стекло, и на её поверхности проступили отражения. Но это были не лица детей — там, под неподвижной гладью, стояли мужчина и женщина в старинных одеждах: Хосе Аркадио, ещё молодой, и Урсула с косой света. Они смотрели на Аурелиано и Марию и улыбались.

— Это они, — прошептала Мария. — Те, кого я вижу во сне. Значит, я и правда Ортега.

Она не испугалась. В её голосе звучало не отчаяние, а странное удовлетворение, как будто долгий поиск наконец завершился. Аурелиано чувствовал то же самое. Он знал пророчество о кровосмешении, о том, что грех породит чудовище и род прервётся. Но рядом с этой девочкой, чьи глаза напоминали ему одновременно Урсулу и Ремедиос, все пророчества казались чем-то далёким и неважным. Он взял её за руку, и вода в реке снова побежала — тихо, обычным ходом, унося венок из живых цветов к далёким горам.

Они вернулись в дом вместе. Урсула, сидевшая в кресле, сразу узнала запах — от Марии пахло теми же травами, что когда-то росли в саду, пока их не вытеснили грибы. Старуха не стала ни отговаривать, ни благословлять. Она лишь сказала:

— В этом доме любовь всегда пахнет дымом. Помните об этом.

В подвале Аурелиано показал Марии зеркало. Они заглянули в него вдвоём и увидели не бесконечную анфиладу комнат, а единственное отражение: они сами, но старше, и на руках у них младенец с хвостом вместо ног, а на лбу младенца — родимое пятно в форме муравья. Зеркало пошло трещинами, но не осыпалось, и каждая трещина светилась мягким золотистым светом.

На следующее утро муравьи исчезли. Почти все. Лишь один, самый маленький, остался в доме: он заполз в кабинет Аурелиано-учёного, забрался на раскрытый пергамент и замер на первой строке пророчества, словно превратившись в букву. Учёный, склонившийся над текстом, долго смотрел на него, потом взял увеличительное стекло и увидел, что муравей, окаменев, образовал точку, которой как раз не хватало в самом начале: «Первый в роду привязан к дереву».

Теперь текст был полон. Оставалось только читать.

Глава IV. Пергаменты Мелькиадеса

В то утро кости в фундаменте запели. Это началось ещё до рассвета, когда Мария, на девятом месяце носившая под сердцем дитя, проснулась от звука, похожего на пение флейты, доносившееся из-под пола. Она растолкала Аурелиано, но тот, проведя всю ночь над пергаментами, лишь пробормотал сквозь сон: «Это сестра Урсулы. Она всегда поёт, когда время подходит». И действительно, Урсула, лежавшая в своей комнате (она уже не вставала, ноги отказывали, но разум оставался ясным), услышав мелодию, открыла слепые глаза и улыбнулась.

— Ты пришла, — прошептала она в пустоту. — Давно пора.

Позже, когда солнце поднялось и залило сад светом, Мария вышла во двор. Она двигалась медленно, придерживая живот, налитый светом — кожа натянулась так, что через неё просвечивали синие жилки, пульсирующие в такт сердцу ребёнка. Под каштаном сидели трое: Хосе Аркадио, всё ещё живой, хотя мох покрывал уже не только ствол, но и его плечи; полковник, превратившийся в кору настолько, что лишь золотые пуговицы мундира напоминали о его человеческой природе; и глиняные фигурки, расставленные вокруг, — целая армия молчаливых свидетелей. Старик лепил очередную фигурку, на сей раз младенца с хвостом, и, что удивительно, она не рассыпалась в его пальцах. Он держал её бережно, как живую.

— Он закончил, — сказала Мария вслух, хотя рядом никого не было. — Впервые за сто лет он что-то закончил.

В доме Аурелиано сидел над пергаментами. Ему шёл семнадцатый год, но лицо его, озарённое светом масляной лампы, казалось лицом старика: глаза впали, скулы заострились, а хвост, который он больше никогда не прятал, обвивал ножку стула и нервно подрагивал. Он держал в руке лист, исписанный символами, которые больше не нужно было расшифровывать — они сами проступали в сознании, как изображение на фотопластинке, опущенной в проявитель. Он читал о том, как безротый брат вернулся в реку; о том, как его мать, имени которой он не знал, умерла, давая ему жизнь; о том, как муравьи начали строить город под фундаментом, город, в котором каждая улица соответствовала одной из ветвей рода. И наконец, когда он перевернул страницу, перед ним открылись строки, ради которых, казалось, и были написаны все предыдущие:

«И родит женщина из рода Ортега, сама не зная того, младенца с хвостом, и нарекут его Аурелиано, и будет он последним. И унесут его муравьи в своё царство, и станет он королём среди них, а дом обратится в пыль».

Аурелиано отложил пергамент. Он встал, прошёл по коридору, где на стенах ещё висели выцветшие картины, и вошёл в комнату Марии. Она сидела у окна, расчёсывая свои медные волосы, и в солнечном свете они горели, как расплавленный металл.

— Я прочитал, — сказал он глухо. — Наш сын — тот самый последний. Муравьи унесут его, и дом рухнет.

Мария перестала расчёсываться. Она положила гребень на подоконник и посмотрела на Аурелиано долгим взглядом, в котором не было страха — только решимость.

— Ты веришь в это? — спросила она.

— Я верю в то, что вижу. А я видел, как сбывается всё, что написано в этих пергаментах. Когда я читал о вознесении Ремедиос, в комнате без окон запахло хлебом. Когда читал о реке, вода в кувшине пошла кругами. Это не предсказания. Это инструкция.

— Тогда не читай дальше. Сожги их.

— Не могу. — Он покачал головой. — Если я не прочту, я никогда не узнаю, есть ли способ спасти нас. Там, в конце, есть приписка — я видел её. Она сделана другой рукой. Возможно, в ней выход.

Мария встала и подошла к нему. Она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть ей в глаза.

— Если ты будешь читать дальше, ты вызовешь то, что написано. А если не будешь — может быть, судьба забудет о нас. Дай нам хотя бы один день. Один день без пророчеств. Пусть наш сын родится в тишине, а не под диктовку мёртвого цыгана.

Аурелиано хотел ответить, но в этот миг из комнаты Урсулы донёсся крик — пронзительный, полный такой муки, что муравьи, сновавшие по плинтусам, замерли на месте. Они бросились туда и нашли старуху сидящей на постели; её слепые глаза были широко раскрыты, а руки тянулись к углу, где сгущалась тьма — та самая, что появлялась всякий раз, когда призрак сестры напоминал о себе.

— Она здесь! — кричала Урсула. — Она говорит, что время пришло! Она говорит, что сегодня ночью они придут за своими!

Мария попыталась успокоить старуху, уложить её обратно, но Урсула оттолкнула её с неожиданной силой.

— Не меня! — прохрипела она. — За ними! — И она указала пальцем в сторону сада, где под каштаном сидели три фигуры.

Аурелиано похолодел. Он понял: сестра Урсулы говорит о стариках. Муравьи придут не за младенцем — по крайней мере, не сегодня. Они придут за теми, чьё время давно истекло, но кто задержался на земле благодаря проклятию. За основателем, который не умер, потому что его душа запуталась в глине; за полковником, который не ушёл, потому что не проиграл свою последнюю войну — войну со смертью; за самой Урсулой, может быть, тоже.

Он бросился к пергаментам. Если там есть ответ, он должен найти его сейчас. Он лихорадочно перебирал листы, пока не добрался до последнего — того самого, где внизу, почти невидимая в свете лампы, была приписка. Он склонился над ней и начал разбирать символы. Это был не тот язык, что в основном тексте: буквы угловатые, колючие, они царапали взгляд. Но постепенно они складывались в слова: «Если тот, кто читает, предложит себя взамен, муравьи возьмут его и оставят дитя. Но читающий должен знать: тогда он станет первым в новом круге, и проклятие не прервётся. Выбор за кровью».

Аурелиано отшатнулся. Значит, выход есть. Но он означает, что его род продолжится снова, и всё повторится — ещё один Хосе Аркадио, ещё одна Урсула, ещё одно вознесение и ещё одна река, текущая вспять. Он не знал, готов ли он к такой жертве — жертве не смерти, а вечного возвращения.

В этот миг у Марии начались схватки. Она вскрикнула и схватилась за живот, и воды отошли прямо на каменный пол кухни, куда она пришла за водой. Пилар, оказавшаяся рядом, подхватила её и повела в спальню, крикнув Аурелиано, чтобы он нагрел воды. Но он не мог двинуться. Он стоял посреди кабинета, сжимая пергамент, и слушал, как крики Марии разрывают тишину дома.