Владимир Кожевников – Дом Ортеги (страница 6)

Когда последнее слово было написано, Аурелиано выпустил перо. Он и Мария бросились к колыбели. Младенец спал, и хвост его был на месте, но он изменился: теперь он был не тёмно-серым, а полупрозрачным, словно вырезанным из того самого янтаря, что покрывал стены. Он светился изнутри мягким светом, и этот свет пульсировал в такт дыханию ребёнка.

— Он не исчез, — прошептала Мария.

— Нет, — ответил Аурелиано. — Но теперь это не знак проклятия, а знак того, что мы заключили новый договор. Я не знаю, что он значит. Возможно, муравьи всё ещё ждут его. Возможно, яд матки связал его с ними ещё крепче. Но я написал то, что написал.

Мария взяла мужа за руку. Они стояли над колыбелью и смотрели, как янтарный хвост их сына мерцает в темноте, словно маяк. В саду зашелестели листья, и запах лаванды смешался с запахом хвои. Ночь прошла спокойно, но утром Аурелиано увидел, что строка, написанная им, начала бледнеть. Сквозь неё, как сквозь папиросную бумагу, проступали старые слова пророчества. Он понял: борьба не окончена. Пергаменты перепишут себя заново, если он не будет дописывать их каждую ночь — теми же чернилами, из молока и яда.

И он снова сел за стол. Впереди была долгая работа.

Глава VI. Глас предков

В ту ночь Аурелиано не спал. Уже которую ночь подряд — он сбился со счёта на сто двадцать седьмой, когда понял, что счёт не имеет смысла. Глаза его, воспалённые от чтения при свете масляной лампы, приобрели свойство видеть буквы даже с закрытыми веками: стоило ему смежить воспалённые веки, как перед внутренним взором проплывали строки пергаментов — и те, что он переписывал этой ночью, и те, что бледнели к утру, и те, что ещё только предстояло написать. Вся история рода, от первого до последнего слова, была впечатана в его сетчатку, как будто он сам стал пергаментом. Это была борьба с тенью, и тень побеждала.

Дом спал глубоким, янтарным сном. С тех пор как два года назад стены начали потеть смолой, а потом застыли причудливыми наростами, весь дом приобрёл сходство с гигантским ульем, залитым мёдом времени. В наростах, если присмотреться, можно было различить навеки замурованных насекомых — муравьёв, мошек, бабочку с крыльями цвета меди, — а также лепестки цветов, обрывки кружев и одну крошечную человеческую фигурку с прозрачными крыльями, застывшую в вечном полёте. Пилар клялась, что это фея, и каждое утро крестилась, проходя мимо.

Мария спала в их спальне, утомлённая дневными заботами о двух детях. Ей снился странный сон: будто она стоит на берегу реки, а вода в реке — не вода, а жидкий янтарь, и в нём плавают, не тонув, все её предки, которых она никогда не знала. Она хотела окликнуть их, но голос не слушался. Сон был тревожным, и она ворочалась во сне, но не просыпалась.

Малышка Амаранта Урсула, которой недавно исполнился год, лежала в колыбели, и её янтарные глаза — такие же, как смола на стенах, — были закрыты. Но Аурелиано знал, что она видит сны, которые не снятся простым смертным. Её первым словом, произнесённым месяц назад, было не «мама» и не «папа», а «там» — и она указала пухлым пальчиком в пустой угол гостиной с такой уверенностью, что Мария расплакалась и потом весь день не выпускала дочь из рук. Позже она стала говорить «дедушка», глядя на глиняные фигурки в саду, и «бабочка», когда никаких бабочек в комнате не было. Она видела тех, кого никто не видел, и Аурелиано подозревал, что она видит их и во сне.

Аурелиано Третий, старший сын, сидел на полу кабинета и не спал. Ему было почти три года, но он редко говорил на языке людей. Зато он разговаривал с муравьями — в этом Аурелиано убедился окончательно после того, как однажды увидел, что муравьи, построившись в круг, маршируют, а мальчик дирижирует ими хвостом, словно палочкой. Его янтарный хвост, унаследованный от отца и изменённый заклинанием, мерцал в темноте мягким золотистым светом, и муравьи ориентировались на этот свет, как моряки на маяк. Этой ночью они вели себя особенно активно: собрались в углу кабинета, образовав идеально ровный круг, и мальчик сидел в его центре, скрестив ноги, и хвост его описывал медленные круги, словно подчиняясь неслышимому ритму.

Аурелиано наблюдал за сыном поверх пергамента и думал о том, как быстро всё изменилось. Ещё год назад мальчик был просто молчаливым ребёнком, который часами смотрел на муравьёв, но не проявлял иных странностей. Но после того как Мария во второй раз спустилась в подвал — на сей раз она хотела спросить у муравьиной матки, как вылечить дочь от лихорадки, — мальчик начал уходить в себя. Он перестал откликаться на собственное имя, зато стал понимать муравьёв с такой точностью, что мог предсказать, куда они направятся через минуту. Однажды утром Аурелиано застал его сидящим на полу с крошечной короной из травинок на голове — муравьи возложили её, пока все спали.

— Что это? — спросил он тогда.

— Подарок, — ответил мальчик и добавил, помолчав: — Они говорят, что я буду королём. Но я не хочу. Я хочу просто играть.

Это был один из последних разговоров, когда он говорил как обычный ребёнок. Теперь же, глядя на сына, сидящего в круге муравьёв, Аурелиано чувствовал, что мальчик уходит всё дальше — в те сферы, куда отцу нет доступа.

Он взял перо, обмакнул его в чернила — запас, сделанный Марией из её молока и яда матки, хранился в маленьком флаконе из-под французских духов, — и занёс над пергаментом. Нужно было написать ещё одну строку. Всего одну, но такую, которая перевесит все предыдущие. Он писал их каждую ночь уже почти три года, и каждая была маленькой надеждой, которую к утру поглощало разочарование.

Он начал выводить: «И да не войдёт сын мой в подземное царство...»

Но тут перо замерло. Вернее, рука продолжала двигаться, выводя буквы, но кончик пера скользил по бумаге, не оставляя и следа. Чернила кончились? Нет, флакон был полон — он проверил, обмакнул снова. Та же пустота. И в этот момент пергамент начал светиться — мягким, золотистым светом, тем самым, что когда-то исходил от покрывала Ремедиос. На нём, прямо поверх бледных следов его многолетних трудов, проступали новые строки. Чёткие, угловатые, древние. Написанные не его рукой.

Аурелиано резко обернулся. Сын стоял у него за спиной. Когда он успел подойти? Только что он был в круге муравьёв, на другом конце кабинета, и Аурелиано не слышал ни шагов, ни шороха.

— Ты устал, папа, — сказал мальчик. Голос его звучал обычно, по-детски, но в нём слышались какие-то глубинные обертоны, словно эхо в колодце или вторая, более низкая нота, звучащая одновременно с первой. — Ты пишешь уже три года. Каждую ночь одно и то же. Ты устал, я вижу. Дай я.

Он протянул маленькую руку и взял перо. Аурелиано, парализованный изумлением и леденящим ужасом — не перед сыном, но перед тем, что стояло за сыном, — не сопротивлялся. Мальчик не стал обмакивать перо в чернила; он просто провёл им по пергаменту, и там, где касалось остриё, вспыхивали и гасли буквы. Угловатые, клинописные, они напоминали те, что были в самых старых частях пергаментов Мелькиадеса, которые Аурелиано годами не мог расшифровать и в конце концов оставил, решив, что это орнамент.

— Что ты делаешь? — прошептал Аурелиано, хотя в горле у него пересохло и слова выходили с трудом.

Мальчик на мгновение оторвался от писания. Глаза его — янтарные, как у сестры, — были отсутствующими, словно он смотрел сквозь отца, сквозь стену, сквозь само время.

— Я не делаю, — ответил он. — Я слушаю. Тот, кто говорит, стоит у тебя за левым плечом. Он диктует, а я записываю.

Аурелиано резко обернулся. За левым плечом никого не было, только тени, колеблющиеся от лампы, и янтарный нарост в форме застывшего водопада. Но воздух в этом месте был холоднее, чем в остальной комнате.

— Кто говорит? — спросил он, хотя ответ уже складывался у него в голове.

— Тот, кто написал всё это, — мальчик кивнул на пергаменты. — Тот, кто не умер. Тот, кто ждал, пока родится кто-то с хвостом и янтарными глазами, чтобы дописать последнюю страницу. — Он снова склонился над пергаментом, и перо заскользило быстрее. — Дядя Мелькиадес. Он здесь, в этой комнате, с самого начала. Он — дом. Он — муравьи. Он — янтарь. Разве ты не чувствовал? Когда ты читал его слова, дом отвечал. Когда ты переписывал их, муравьи строили. Когда ты боролся с пророчеством, янтарь тёк быстрее. Это всё он.

Аурелиано отшатнулся и опёрся о край стола, чтобы не упасть. В голове его проносились обрывки прочитанного за многие годы: Мелькиадес, цыган, предсказатель, который умер и воскрес, который написал историю рода за сто лет до того, как она началась, который появлялся то в образе старика с магнитным бруском, то в виде голоса во сне. Но чтобы он был... домом? Муравьями? Янтарём? Это означало, что все Ортега, сами того не зная, жили внутри своего пророка, дышали его дыханием, умирали в его объятиях.

— Он не злой, папа, — сказал мальчик, снова отвечая на незаданный вопрос. Он дописал последнюю букву и отложил перо, аккуратно, как делал отец. — Он не хочет нас убить. Он хочет, чтобы мы остались. Навсегда. Ты пытался переписать его книгу, но это его книга. Он её автор. Ты в ней — персонаж. И я — персонаж. И мама, и сестра. — В его голосе не было ни горечи, ни торжества — только странная, недетская усталость. — Мы не можем переписать автора. Мы можем только дочитать до конца.