Владимир Кожевников – Дом Ортеги (страница 5)

Роды длились долго. Солнце успело пройти половину неба и начало клониться к закату, окрашивая стены в цвет запёкшейся крови. Муравьи, до того прятавшиеся в щелях, начали выползать наружу. Они не атаковали, не строились в ряды — они просто заполняли пространство, как вода заполняет трещины в сосуде. Их были тысячи, и они двигались молча, деловито, словно знали каждый свой шаг наперёд.

Аурелиано всё это время сидел в кабинете. Он не молился — Ортега никогда не умели молиться. Он просто смотрел на пергаменты и думал. Перед ним лежали два листа: один — с пророчеством о сыне, другой — с припиской. Выбор был ясен, но сделать его он не мог. Тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову: он начал читать дальше. Не потому, что хотел узнать будущее, а потому, что надеялся — может быть, в следующих строках обнаружится третий путь.

Он читал, и дом отзывался на каждое слово. Когда он прочитал о том, как его отец — один из бесчисленных Аурелиано — утонул в реке, спасая собаку, в гостиной раздался всплеск, и на полу образовалась лужа воды. Когда он прочитал о том, как Амаранта вышивала саван, с потолка посыпались нитки. А когда он дошёл до описания собственного рождения — до слов «и родился мальчик с хвостом, и муравьи приветствовали его», — муравьи, заполнившие коридор, одновременно пошевелили усиками, словно аплодируя.

И в этот миг из спальни донёсся крик — не Марии, а младенца. Громкий, яростный, полный жизни. Аурелиано сорвался с места и побежал. В спальне он увидел Пилар, держащую на руках крошечное существо, покрытое кровью и слизью, и Марию, бледную, но улыбающуюся. Ребёнок кричал, размахивая ручками, и у него был хвост — длинный, гибкий, точно такой же, как у отца.

— Мальчик, — сказала Пилар. — И хвост при нём. Такого ещё не бывало, чтобы два хвоста в одном поколении.

Аурелиано взял сына на руки. Хвост младенца тут же обвился вокруг его запястья, и он почувствовал странное тепло, разливающееся по всему телу. Впервые за много лет он заплакал — не от горя, а от переполнявшей его любви, смешанной с ужасом.

Мария, наблюдавшая за ним, тихо сказала:

— Теперь ты видишь? Мы не можем позволить им забрать его. Что бы ни говорили пергаменты.

Аурелиано кивнул. Он вернулся в кабинет, бережно уложил младенца в колыбель, стоявшую рядом с письменным столом, и взял пергамент с припиской. Он прочитал её снова, на этот раз вслух — на том самом языке, на котором говорили вещи до имён. Слова зазвенели в воздухе, как стекло, и в тот же миг муравьи, до того беспорядочно сновавшие по дому, остановились. А потом, словно повинуясь неслышимому приказу, все до единого двинулись к выходу — к саду, к каштану.

Аурелиано вышел следом. Он увидел, как муравьиный поток достигает дерева и начинает взбираться по трём фигурам, сидящим под ним. Хосе Аркадио, всё ещё живой, улыбнулся и поднял руку, в которой держал глиняного младенца. Полковник, кора и мох, не шелохнулся. И Урсула — да, она тоже каким-то чудом оказалась там, хотя ещё час назад лежала в постели, — стояла, опираясь на ствол, и лицо её было спокойным, как вода в безветренный день.

— Не выбирай! — крикнула она, увидев внука. — Мы уже выбрали за тебя. Мы уходим, чтобы вы остались. Но помни: проклятие не снимается, оно только откладывается. Когда-нибудь твой сын или сын твоего сына снова встанет перед этим выбором. Будь готов.

Муравьи покрыли их полностью. На мгновение все три фигуры вспыхнули золотым светом — тем самым, что исходил когда-то от покрывала Ремедиос, — а затем погасли. Когда муравьи рассеялись, под каштаном никого не было. Только три глиняные фигурки, аккуратно поставленные в ряд: старик с младенцем, солдатик с ружьём и женщина с косой.

Аурелиано опустился на колени. Он не знал, благодарить ему или проклинать. Он просто сидел и смотрел на опустевшее место под каштаном, пока не почувствовал прикосновение — это Мария, ещё слабая после родов, вышла во двор и опустилась рядом с ним.

— Они ушли, — прошептала она. — Но мы остались.

— Да, — ответил он. — Мы остались. И пергаменты ещё не дочитаны.

В доме, в колыбели, младенец спал. Его хвост во сне сворачивался и разворачивался, словно писал в воздухе невидимые буквы. А в кабинете, на раскрытом пергаменте, муравей — тот самый, что когда-то превратился в точку, — вдруг ожил и побежал по строкам, оставляя за собой светящийся след. Он пробежал до конца страницы и замер на последнем слове: «начало».

Глава V. Янтарный чертог

В то лето, через четыре месяца после того, как муравьи унесли стариков, дом Ортеги начал потеть янтарём. Сначала никто не придал этому значения: Мария, протирая стены от пыли, заметила на извёстке мелкие капли, похожие на застывший мёд, но пахнущие не сладостью, а хвоей и чем-то древним — так пахнут сундуки, которые не открывали столетиями. Она собрала несколько капель в баночку и показала Аурелиано, но тот, погружённый в пергаменты, лишь рассеянно кивнул. К тому времени он уже месяц не выходил из кабинета, читая и перечитывая строки, которые, казалось, менялись каждый раз, когда он отводил взгляд.

Ребёнку было четыре месяца. Он лежал в колыбели из каштанового дерева и смотрел в потолок, по которому бежали трещины, складывавшиеся в карту несуществующего континента — ту самую, что когда-то была на ладонях Хосе Аркадио-младшего. Хвост младенца, длинный и подвижный, обвивал прутья колыбели, хватал висевшую над ним погремушку и иногда, когда мальчик зевал, сворачивался в тугую спираль. Мария часами сидела рядом, кормила его грудью и тихо пела песню без слов — ту самую, которую, по рассказам, пела когда-то Урсула, и от которой скисало молоко. Но её молоко не скисало. Напротив, однажды утром она заметила, что оно стало слаще, и младенец, насытившись, впервые осмысленно улыбнулся.

В этот миг янтарные капли на стенах разом затвердели и засияли мягким золотистым светом, как будто в каждой из них зажглась крошечная свеча. Мария замерла, прижимая ребёнка к груди. Она вспомнила рассказы Урсулы о том, как та вскормила своих выживших детей молоком с толчёным жемчугом, чтобы их глаза запомнили цвет моря, которого они никогда не увидят. И поняла: её молоко тоже стало чем-то бóльшим, чем просто пищей. Оно вобрало в себя магию дома — или, может быть, магия дома признала его.

Аурелиано оторвался от пергаментов, привлечённый сиянием. Он увидел жену и сына, окружённых золотистым ореолом, и почувствовал, как хвост его собственный, давно уже привычно обвивавший ножку стула, напрягся и задрожал. Он понял: что-то изменилось. И бросился к пергаментам.

Той же ночью ему приснился сон. Ему снилось, что он снова маленький, стоит на берегу реки, а рядом сидит цыган с птичьим лицом и магнитным бруском в руках — Мелькиадес, каким он был при жизни. Цыган улыбался, и зубы его были из золота и перламутра.

— Ты всё читаешь, — сказал Мелькиадес, — а надо писать. Пророчество — не приговор, а черновик. Его можно дополнить. Но для этого нужны особые чернила. Возьми яд муравьиной матки и смешай с молоком женщины, которая любит твоего сына больше, чем свою жизнь. Напиши новую строку — и дом примет её.

Аурелиано хотел спросить, где найти матку, но сон уже таял. Проснувшись, он обнаружил в своей руке уголок пергамента, на котором проступила одна-единственная буква — «М», сиявшая тем же золотистым светом, что и капли на стенах.

Утром он рассказал всё Марии. Она выслушала его молча, и на лице её не дрогнул ни один мускул. Потом она вышла в сад, где у каштана всё ещё стояли три глиняные фигурки, и долго стояла перед ними. Ветра не было, но листья каштана вдруг зашелестели, и в воздухе разлился запах лаванды — запах Урсулы. Мария вернулась в дом и сказала:

— Я знаю, что делать. Моё молоко — оно ведь уже не простое. Ты говорил, что Урсула кормила детей жемчугом. А я кормлю его собой. Это и есть та любовь, о которой говорил цыган. Я пойду за ядом. Ты останешься с малышом.

Аурелиано пытался возражать, но Мария была непреклонна. Она спустилась в подвал с масляной лампой в одной руке и пузырьком в другой. Муравьи, кишевшие в темноте, не нападали, а расступались, образуя коридор. В центре подземного зала, где уже вырисовывались очертания будущего города — арки, колонны, крошечные лестницы, — на возвышении покоилась матка. Она была огромна, полупрозрачна, и сквозь её оболочку просвечивали яйца, похожие на жемчужины.

Мария остановилась перед ней. Она не знала, что сказать, и просто протянула пузырёк. Матка шевельнула усиками, и один из рабочих муравьёв подполз, коснулся её брюшка и выпустил каплю зеленоватой жидкости на горлышко пузырька. Мария поблагодарила — ей показалось, что матка смотрит на неё не как на врага, а как на равную, — и поднялась наверх.

В кухне она сцедила немного молока в мисочку и смешала с ядом. Жидкость зашипела, вспенилась и стала золотой. Аурелиано обмакнул в неё перо — то самое, что когда-то выпало из хвоста попугая, всё ещё жившего в клетке на кухне, — и занёс над пергаментом.

— Что ты хочешь написать? — спросила Мария.

— Я хочу написать, что мой сын не станет королём муравьёв. Что он вырастет свободным. Что род не прервётся, а продолжится, но уже без проклятия.

Он начал писать. Перо скрипело, буквы ложились на пергамент, и каждая из них вспыхивала и гасла, впитываясь в бумагу. Дом дрожал. Янтарные капли на стенах трескались и осыпались, но не пылью, а мелкими осколками, которые, падая, звенели, как стекло. В подвале что-то рухнуло — одна из муравьиных колонн, — но строительство не прекратилось.