Владимир Кожевников – Дом Ортеги (страница 3)

Существо без рта простёрло руку к дому, и в то же мгновение каштан, под которым сидел Хосе Аркадио, зацвёл. Старик поднял голову, улыбнулся и запел песню без слов — ту самую, что когда-то напевала его жена, убаюкивая нерождённых младенцев. Мелодия поплыла над рекой, и вода, всё ещё текущая вспять, замедлилась, словно прислушиваясь, а потом пошла вперёд, обычным ходом. Птицы в небе, до того летевшие хвостами вперёд, развернулись. Часы на берегу одновременно затикали в нормальном ритме. Гость кивнул и растаял, а безротый первенец опустился обратно в воду, но его уход не оставлял пустоты — скорее примирение.

Урсула, стоя на коленях в глине, подняла голову. На том месте, где сомкнулась вода, покачивалась белая лилия с золотой сердцевиной. Она потянулась к ней, но цветок ускользнул, утянутый течением. Зато, вернувшись домой и вынимая руки из карманов передника, она нашла один-единственный лепесток, пахнувший мятой — той самой, что когда-то пропитывала шкатулку с костями её сестры.

— Вот так, — сказала она пустому дому, — мы вернули долг. Не деньгами, не временем, а признанием.

В доме разошлись по комнатам. Полковник положил часы прадеда на верстак, и они пошли — впервые за десятилетия — как обычные часы, отбивая секунды с монотонной надёжностью. Аурелиано-учёный просидел на берегу до темноты, глядя на успокоившуюся воду, и в блокноте его появилась лишь одна строка: «Сегодня я перестал вычислять». Амаранта продолжала вышивать саван, но стежки стали крупнее и ровнее, и впервые за долгие годы она уснула без сновидений.

Наутро никто не вспоминал о случившемся, но что-то неуловимо изменилось. В саду выросли грибы, источавшие не зловещий смех, а тихую убаюкивающую мелодию. В фундаменте перестали шептать кости. А на каштане, рядом с покрывалом Ремедиос, распустился цветок граната — знак плодородия, которого дом не знал два поколения.

И ещё одно изменилось: Урсула, ложась спать, вдруг поняла с необъяснимой уверенностью, что проклятие не снято, а лишь отсрочено, что семя уже посеяно и даст всходы, когда придёт срок. Она ощущала это как лёгкое шевеление в животе, хотя была слишком стара для беременности. Это шевелилось будущее.

А за семь месяцев до того дня, когда в доме родился мальчик с хвостом свиньи, никто из Ортег не смотрел на реку без содрогания, но и без благодарности. И лишь Хосе Аркадио, привязанный к каштану, лепил из глины фигурку младенца с крошечным хвостиком и улыбался, потому что знал: искупление всегда приходит в обличье того, чего мы больше всего боимся.

Глава III. Дети из воска

В год, когда Аурелиано исполнилось семь лет, дом Ортеги наполнился такой тишиной, что даже часы в гостиной перестали тикать и только двигали стрелками беззвучно. Амаранта умерла годом раньше, и мальчик помнил, как это случилось: она сидела в углу, вышивая свой бесконечный саван, и вдруг её пальцы замерли, а тело сделалось до того прозрачным, что сквозь него можно было разглядеть узор трещин на стене. Она не упала, не вздохнула — просто перестала быть, оставив после себя лишь запах фиалок и готовый саван, который сполз с колен и развернулся на полу. На саване были вышиты сцены, которые ещё не произошли, и одна из них — мальчик с хвостом, стоящий перед зеркалом, из которого на него смотрит женщина с медными волосами. Урсула, ослепшая почти полностью, но всё ещё различавшая очертания предметов, велела повесить саван в гостиной на двух гвоздях, и с тех пор он висел там, источая слабый, едва уловимый аромат тления, смешанный с лавандой, которую Амаранта зашивала в складки.

Мальчик рос одиноким, но не был одинок: с ним всегда были муравьи. Они не разговаривали с ним, как с людьми, не шептали на ухо откровений, но их маршруты, их танцы, их коллективные труды складывались для него в такую же внятную систему, как для других людей — буквы и цифры. Он знал, что, если муравьи дважды обойдут ножку стола и свернут к очагу, быть дождю; если они выстроят из хлебных крошек круг — жди смерти в доме. Когда полковник Аурелиано в очередной раз отказался от еды и заперся в мастерской, муравьи выложили на пороге крест, и мальчик понял всё без слов.

Он пришёл к Урсуле, сидевшей в кресле-качалке и перебиравшей чётки, не молясь, а просто ощупывая пальцами стёршиеся бусины.

— Дедушка Аурелиано скоро уйдёт. Муравьи показали крест.

Старуха не удивилась. Она уже давно чувствовала приближение этой смерти: последние дни воздух в доме стал тяжёлым, как перед грозой, а половицы по ночам пели похоронные песнопения на языке, которого она не знала, но интонации узнавала. Она велела мальчику отвести её к каштану. Там, под ветвями, всё ещё сидел Хосе Аркадио, основатель рода, и лепил глиняных человечков. Вокруг него стояли целые армии фигурок, расставленных концентрическими кругами, и у каждой было лицо одного из Ортега, живого или мёртвого. Не хватало только двоих: самого́ старика и полковника.

— Сегодня он сделает недостающих, — прошептала Урсула. — И тогда всё будет готово.

Полковник вышел из мастерской на закате. Он надел старый мундир, от которого ещё пахло порохом и горьким потом тридцати двух проигранных войн. Он шёл, опираясь на ружьё, но не как на оружие, а как на посох. Увидев мать, отца и правнука, он остановился, окинул их долгим взглядом и сказал слова, которые они уже слышали в своих снах:

— Я готов. Привяжите меня.

Мальчик сходил в чулан и принёс верёвку — ту самую, что когда-то сплела Амаранта из стеблей банановых деревьев для своего савана, но не успела пустить в дело. Вдвоём с Урсулой, чьи руки, сморщенные, но всё ещё сильные, двигались с уверенностью, рождённой долгим знанием ритуала, они привязали полковника к стволу каштана. Тот стоял прямо, не сопротивляясь, и пока мальчик затягивал узлы, смотрел на облака, окрашенные медью заката.

— Запомни, — сказал он тихо, обращаясь к правнуку, — я проиграл тридцать две войны, но не сожалею ни об одной. Сожалею только о том, что так и не научился любить, не оставляя синяков. Ты — научись.

Когда последний узел был затянут, полковник закрыл глаза. Черты его лица немедленно начали грубеть, покрываться трещинами, как старая фанера, и ещё до наступления темноты он был уже неотличим от дерева. Лишь золотые пуговицы мундира поблёскивали сквозь кору, словно глаза, которые ещё видели. Хосе Аркадио, сидевший по другую сторону ствола, протянул руку и прилепил к коре только что вылепленную фигурку — маленького солдатика с ружьём. Это была последняя фигурка из его коллекции. Теперь все были на местах.

Смерть полковника сломала последнюю невидимую преграду, и муравьи начали проникать в самые потаённые уголки дома. Они прогрызли дыру в фундаменте, прямо там, где когда-то Урсула закопала кости сестры, и вынесли на поверхность множество странных вещей: позеленевшие монеты, на которых профиль какого-то забытого императора соседствовал с изображением муравья; серебряный напёрсток с инициалами У.И.; осколок рубина величиной с ноготь, в котором, если присмотреться, можно было увидеть слабую пульсацию, словно внутри всё ещё билось сердце. Но главное — они принесли ключ. Маленький, из металла, который не ржавел и не поддавался никакому воздействию, он был покрыт гравировкой, похожей на муравьиные дорожки.

Аурелиано взял ключ и сразу понял: он от сундука Мелькиадеса. Того самого сундука, что стоял в кабинете Аурелиано-учёного, обложенный со всех сторон пергаментами и картами звёздного неба. Сам учёный, уже не встававший с постели, но продолжавший чертить формулы на стенах углём, увидев ключ в руках мальчика, заплакал беззвучными слезами.

— Сорок лет, — прошептал он, — сорок лет я искал этот ключ. А ты нашёл его, даже не ища. Открой сундук. Там — твоя судьба.

Мальчик колебался. Он подошёл к Урсуле и спросил, что ему делать. Старуха долго молчала, перебирая чётки, а потом сказала:

— Там написана история нашего рода от начала и до конца. Мелькиадес записал её ещё до того, как родился твой прапрадед. Тот, кто прочтёт её до конца, узнает всё и перестанет существовать вместе с домом. Ты готов к этому?

— А я должен? — спросил мальчик.

— Нет, — ответила Урсула, — ты никому ничего не должен. Но я знаю: ты всё равно прочтёшь. Потому что ты — Ортега, а Ортега всегда выбирают знание, даже если оно убивает.

В тот вечер он впервые подошёл к сундуку. Замок поддался ключу с мягким щелчком, и крышка открылась, выпустив запах сандала и сухих листьев. Внутри лежали пергаменты — древние, но не тронутые временем. Буквы на них переливались, меняли очертания, текли, как ртуть. Мальчик взял первый лист и начал разбирать слова. Первая строка гласила: «Первый в роду привязан к дереву». Он узнал эту фразу — Аурелиано-учёный часто бормотал её во сне. Дальше шли символы, которые предстояло расшифровать, но мальчик не торопился: он чувствовал, что, начав читать всерьёз, он уже не сможет остановиться.

В те дни в Макондо остановился бродячий цирк. Пилар, старая служанка, помнившая ещё основание дома, решила, что мальчику нужно увидеть мир за пределами стен, пропитанных одиночеством. Она одела его в чистую рубаху, накинула поверх длинный плащ, скрывающий хвост, и повела на ярмарку.

Там, среди жонглёров, глотателей огня и продавцов леденцов, мальчик увидел девочку. Она сидела на ковре, скрестив ноги, и раскладывала карты. Её волосы цвета старой меди были заплетены в две косы, а глаза — он сразу это заметил — напоминали ему чьи-то давно забытые глаза. Она подняла на него взгляд и сказала: