Владимир Кожевников – Дом Ортеги (страница 2)

Поднимаясь, она проходила сквозь ветви каштана, и листья окрашивались в цвет её глаз — тёмно-медовый, с золотыми прожилками. Хосе Аркадио протянул руки, и его глиняная женщина окончательно ожила, сорвалась с ладони и полетела следом, кружась вокруг Ремедиос, как мотылёк вокруг лампы. Старик засмеялся — впервые за шестьдесят лет, — и смех его был таким чистым, что все заплакали.

Ремедиос поднималась всё выше. Она миновала крышу, не задев ни одной черепицы, и теперь висела над домом, освещённая серебряным солнцем. Волосы её развевались, рождая новых бабочек, и те улетали прочь. Небо над ней раскрылось кругами, словно вода, в которую бросили камень. В этих кругах угадывались лица ещё не рождённых Ортег. Полковник, не мигая, смотрел туда и различал: вот мальчик с хвостом свиньи; вот муравьи уносят последнего из рода; вот он сам, привязанный к каштану, такой же дряхлый, как отец. И не ужаснулся, а лишь кивнул, подтверждая давно подписанный договор.

Она становилась всё прозрачнее, её тело таяло, превращаясь в чистый свет. Последним, что исчезло, был запах печёного хлеба, который ещё долго витал над двором, смешиваясь с запахом сырой земли и старой глины. Когда всё кончилось, покрывало медленно опустилось на каштан, укутав его, словно саваном, и дерево засияло так ярко, что на полчаса во дворе настал искусственный день. Все замерли, наблюдая этот свет. Затем сияние угасло, и наступила тишина.

Ортеги стояли во дворе, не смея пошевелиться. Урсула думала о костях сестры, закопанных в фундаменте, и гадала, приняли ли они этот исход. Амаранта вернулась в дом и, не проронив ни слезинки, продолжила вышивать саван, но стежки стали ещё мельче, почти невидимыми. Полковник ушёл в мастерскую, вынул золотые часы прадеда, шедшие задом наперёд, и положил их на верстак. Стрелки дрогнули и побежали вспять с удвоенной скоростью, отсчитывая время к тому дню, когда он стоял по пояс в реке и смотрел на прозрачных рыб, пожирающих его воспоминания. Теперь он понял: вознесение Ремедиос было не концом и не началом, а всего лишь поворотом спирали, ведущей род к единственно возможному финалу.

Аурелиано-учёный заперся в кабинете, обложился пергаментами и попытался зафиксировать каждую деталь. Он чертил круги, вписывал в них буквы еврейского алфавита, вычислял пропорции и снова и снова получал одно и то же слово: «никто». Тогда он заплакал от бессилия, размазывая чернила по лицу.

Один лишь Хосе Аркадио у каштана оставался счастлив. Он лепил новых человечков — целую семью с младенцем, — и улыбался. Вокруг его головы кружился рой светлячков, и было ясно: он видит то, чего не дано увидеть остальным. Может быть, он видел, как по ту сторону реальности Ремедиос Прекрасная идёт по бескрайнему полю, а навстречу ей выходят все умершие Ортега с прозрачной кожей, через которую просвечивают звёзды. Может быть, слышал их голоса, сливающиеся в хор, который пел ту самую песню, от которой скисало молоко.

К полудню со стороны банановых плантаций пришёл ветер и принёс с собой запах гниющих стеблей и далёкого моря. Дом Ортеги стоял на холме, как прежде, — белый камень, увитый плющом, — но что-то в нём изменилось безвозвратно. Проклятие стекла, о котором столько говорили, не исчезло, но затаилось, выжидая. Одиночество каждого из членов семьи стало чуть плотнее, но и чуть прозрачнее, будто Ремедиос, уходя, забрала с собой часть их боли, растворив её в небе. А пальма, на чьих листьях проступали имена умерших, распустилась белыми цветами, источавшими аромат, напоминающий одновременно ваниль и порох.

Вечером никто не сел ужинать. Пилар, убирая нетронутые тарелки, нашла на одной из них крошечную стеклянную бусину — слезу, превратившуюся в стекло. Она хотела выбросить её, но передумала и повесила на нитке у изголовья своей кровати. И когда ночь опустилась на Макондо, бусина засветилась мягким светом, и в ней, как в крошечном окошке, можно было увидеть девочку в белом платье, идущую по облакам, и за ней тянется шлейф из бабочек, а впереди горит звезда, которой ещё нет на небе.

Глава II. Река, текущая вспять

Она проснулась оттого, что вода в графине на прикроватном столике пошла кругами, хотя ни одна живая душа к нему не прикасалась. Урсула села на постели и сразу поняла: река проснулась. Она прожила довольно, чтобы угадывать перемены мира по самым ничтожным знакам: по инею на каштане в середине августа, по муравьям, марширующим похоронным строем, по тому, как её собственные морщины вдруг складывались в карту несуществующей местности. Но то, что творилось за окном, заставило её сердце пропустить удар.

Воздух гудел, как натянутая струна. Деревья в саду гнулись не от ветра, а от невидимого давления, и каждый лист звенел, словно маленький колокольчик. Урсула босиком прошлёпала к окну и отдёрнула штору. В сером рассветном свете она увидела реку, которая текла вспять. Вода двигалась медленно, нехотя, унося к горам вырванные кусты, дохлую птицу с ярко-синими перьями и стул из городской ратуши; на стуле сидел котёнок и мяукал, не раскрывая пасти, — звук шёл изнутри его дрожащего тельца.

— Хосе Аркадио, — прошептала она, глядя в сад, где её муж, привязанный к каштану, спал, уронив голову на грудь. Глиняные человечки, которых он лепил, лежали вокруг без движения, словно тоже спали. — Ты виноват. Ты и твоё рубиновое сердце.

В доме тем временем просыпались остальные. Полковник Аурелиано, спавший в мастерской, услышал странный звук — будто кто-то водил мокрым пальцем по краю бокала. Он открыл глаза: вода в стакане на верстаке не просто шла кругами, а кипела без огня, выбрасывая холодные пузырьки. Стакан треснул, и жидкость выплеснулась, но не растеклась, а застыла в воздухе стеклянной спиралью. Полковник осторожно коснулся её пальцем — и отдёрнул: спираль обжигала холодом. Он оделся и вышел во двор, где уже стоял Аурелиано-учёный, без очков, со встрёпанными волосами, держа блокнот.

— Дядя, — произнёс он, не здороваясь, — вода идёт вспять. Я всю ночь вычислял: каждое обратное событие — это плата за какой-то невыполненный долг. Помните, когда Ремедиос вознеслась, покрывало упало на каштан, но что-то осталось неоплаченным. Я думаю, река требует своё. Только не могу понять, что.

Полковник взглянул на племянника и увидел в его глазах отражение собственной молодости — той поры, когда он сам склонялся над картами сражений и верил, что всё можно просчитать. Он ничего не сказал, лишь кивнул в сторону реки и зашагал вниз.

Берег был усеян предметами, но внимание сразу приковывали часы. Сотни часов: напольные, наручные, карманные, с кукушкой и без. Все они шли, показывая разное время, и ни одно не совпадало с действительностью. Среди этого хаоса Аурелиано-учёный мгновенно отыскал золотые часы прадеда — те самые, что полковник бросил в реку много лет назад. Они не только шли, но и вызванивали мелодию, ту, что когда-то играла пианола мертвеца-кузена. Юноша поднёс их к уху и разрыдался, осознав вдруг, что время — не прямая и не круг, а бездонный колодец, в который можно падать вечно.

В этот миг из воды показалась лодка. Она была сплетена из живых водорослей и скреплена рыбьими костями; вёсла держал некто, чьё лицо заменяла гладкая поверхность, отражающая небо. Одежда его струилась, как ртуть. Гость заговорил, и голос прозвучал внутри каждого, минуя уши:

— Долг. Отдайте долг.

Полковник шагнул вперёд, чувствуя, как под рёбрами просыпается старый воинский гнев.

— Какой долг? Мы всегда платили: мы бросали в реку часы, мы отдавали ей покойников, мы поили её слезами.

— Вы бросили в неё первенца. Вы солгали, что он мёртв. — Гость повернул голову к дому, где на пороге уже стояла Урсула, белая как мел. — Первенец без рта жив. Река вскормила его. Теперь он — ваш сон, ваша совесть и ваш конец. Пока он не вернётся к вам, время будет течь вспять, и род Ортега не сможет умереть.

Тишина накрыла берег, тяжёлая, как мокрая шерсть. Урсула медленно сошла с крыльца, не замечая, что босые ноги вязнут в глине. По щекам её текли слёзы — обычные, водянистые, уже не превращающиеся в стекло. Она дошла до кромки и опустилась на колени.

— Это я. — Голос её прозвучал глухо, но эхо разнесло его над водой. — Я бросила его. Я испугалась. Он родился без крика, без губ, без возможности сосать молоко. Я подумала, что это наказание за грех, за то, что мы с Хосе Аркадио поженились, зная о родстве. Я бросила его в реку и сказала, что он мёртв. Сто лет я ношу эту ложь, как камень в животе.

Река отозвалась всплеском. В центре русла начала подниматься фигура — высокая, прозрачная, с очертаниями человека, у которого на месте рта была лишь гладкая кожа. Он не шёл, а скользил по поверхности, и вокруг него закручивались спирали. Когда он приблизился, все увидели его глаза — глаза Урсулы, но бездонные, как ночь, в которой утонули звёзды.

Он не издавал ни звука, но каждый услышал внутри: «Мать». Урсула рухнула лицом в глину. Полковник подбежал и подхватил её. Амаранта, стоявшая в дверях, прижала руки к груди и взглянула на свои ладони: они больше не были прозрачными, а словно вырезаны из матового стекла, прохладного и чуть шершавого. Это новое ощущение принесло не страх, а странное облегчение — словно вина, которую она носила за отказ полковнику, наконец начала рассасываться.