Валерия Мулина – Тана Тораджа. Мир между жизнью и смертью (страница 1)
Тана Тораджа. Мир между жизнью и смертью
Предисловие автора
В 2011 году я переехала в Индонезию. Мне было тридцать, я убежала от московской зимы и от самой себя, и оказалась на архипелаге из семнадцати тысяч островов, где всё пахло цветами, бензином и жареным рисом. Первый год я познавала эту страну так, как познают её большинство приезжих: Бали с его храмами и рисовыми террасами, Ява с её вулканами и дворцами. Но каждый раз, когда я заговаривала с индонезийцами о том, куда еще стоит поехать, чтобы увидеть что-то по-настоящему необычное, разговор рано или поздно сворачивал к Сулавеси.
«Там особенные люди», – говорили мне. И больше ничего не объясняли. Только улыбались.
В сентябре 2012 года я наконец добралась до этого острова. Начала с юга, с Макассара – многолюдного портового города, где я не смогла уловить дух и характер города и поэтому не задержалась надолго. Оттуда я двинулась на север, постепенно приближаясь к горам. Я не готовилась специально. Не читала путеводителей, статей, не изучала антропологических трудов. Я просто ехала дальше по острову.
Через каучсерфинг я нашла молодого тораджийца по имени Адри, который жил в деревне между двумя главными городами Тораджи – Макале и Рантепао. Он пригласил меня в дом своей семьи. Дорога в горы стала первым испытанием. Я страдаю от укачивания, а горный серпантин Сулавеси – это не шутка: автобус швыряет из стороны в сторону на каждом повороте, а поворотов здесь больше, чем прямых участков. Когда я добралась до деревни поздно вечером, от меня осталась только тень. Я рухнула спать, едва успев стянуть кроссовки.
Утром я проснулась в тишине, которая бывает только в горах. Зашла в интернет, чтобы почитать хоть что-нибудь о месте, где оказалась.
И мне стало жутко.
Статьи путешественников описывали массовые заклания буйволов на похоронах. Мумифицированные тела, годами лежащие в домах рядом с живыми. Ритуалы, на которых достают останки мёртвых, переодевают их и фотографируются с ними. Поедание собак. Каждая статья читалась как сценарий к фильму ужасов. Но в конце каждой из них, словно рефрен, повторялось одно и то же: тораджийцы – невероятно добрые, душевные и гостеприимные люди.
Это противоречие засело во мне занозой. Как могут сочетаться в одном народе вещи, которые в моей голове были несовместимы? Как люди, которые режут буйволов на глазах у детей и хранят мертвецов в своих домах, могут быть при этом одними из самых мягких и заботливых людей на земле? И главное – нужно ли мне сразу давать дёру из этой деревни или все же стоит довериться и пожить в ней?
Адри познакомил меня со своей семьёй – родителями, братьями и сёстрами, бабушкой. Мы пошли на рисовое поле, где я неуклюже пыталась срезать колосья; Адри показал, как ловит рыбу в пруду прямо посреди поля – руками, без всяких удочек. Всё было мирно, тепло, по-семейному.
Но мысль о собаках не отпускала.
Днём я набралась храбрости и спросила бабушку Адри: «А правда, что в Торадже едят собак?» Она спокойно кивнула. «Но как можно есть собаку?! – не унималась я. – Собака же друг человека!»
Бабушка взяла меня за руку. Её ладонь была сухой и тёплой, как нагретое солнцем дерево. «Человек – это друг человека, – сказала она. – Ведь правда? Ты же ешь курицу, корову, рыбу. Почему тебе не жалко их, а собаку жалко?»
Я не нашлась что ответить. И в этот момент поняла: Тораджа – это не просто место на карте. Это какой-то особенный мир, устроенный по своим законам, и он собирается меня чему-то научить. Я ещё не знала, что пребывание здесь станет моей школой толерантности. Что понадобится несколько лет и три возвращения, чтобы этот урок по-настоящему дошёл.
Через пару дней Адри позвал меня в горы. «Поедем на обед, – сказал он. – Будет сюрприз».
Мы ехали на мотоциклах по крутым горным дорогам. Единственное, о чём я могла думать – как бы не слететь с байка и как ещё крепче вцепиться в водителя. Наконец мы приехали в деревушку на горе, где на поляне стояла маленькая протестантская церковь. Друг Адри учился на священника и готовился стать пастором. Молодёжь собралась на утёсе, чтобы сфотографироваться на фоне долины. Я бродила вокруг, рассматривала окрестности. Место и правда было красивым – достойный сюрприз.
Но сюрприз был не в этом.
Я заметила, что будущий священник стоит на небольшом возвышении. Перед ним на земле лежал закрытый мешок. Что-то внутри едва заметно шевелилось. В руках он держал длинную палку и, опираясь на неё как на посох, молился – негромко, сосредоточенно, с закрытыми глазами.
«Что он делает?» – спросила я.
«Молится духам. Благодарит их за то, что они собрали нас вместе в этом прекрасном месте. И за еду, которую мы сейчас приготовим».
«А что в мешке?»
«Собака».
Я замерла. Закончив молитву, будущий священник поднял палку, внимательно ощупал мешок рукой, прицелился. И сделал один мощный удар. Тишина. Через несколько секунд он потрогал мешок. Никакого шевеления. Начал развязывать.
Протестантский священник, молящийся языческим духам и убивающий собаку – деловито, спокойно, без тени жестокости. Все вокруг меня улыбались, были приветливы и заботливы. В их глазах не было ни злобы, ни равнодушия. Для них это было так же естественно, как для моих родителей – купить курицу в магазине.
Это был мой второй урок.
В тот год я провела в Торадже три месяца. Ездила в туристические деревни с резными домами, осматривала пещерные захоронения и рисовые террасы. Потом двинулась на север острова, в город Манадо. Но загадка Тораджи не отпускала.
Вернуло меня случайное открытие. Во время одной из поездок вверх в горы от Рантепао, недалеко от деревни Лемпо, я увидела, как жители тащат по дороге огромный камень. Мегалит. Прямо как в Стоунхендже. Я остановилась, чтобы расспросить, что происходит. Оказалось, что установка камня – часть похоронного фестиваля. Само это словосочетание – «похоронный фестиваль» – отправило очередную волну изумления в моё сознание. В моей культуре похороны – скорбное и камерное событие. Большинство семей стараются не делать из них шумихи. А здесь – фестиваль. С программой мероприятий.
Через пару дней в рамках этого фестиваля должны были состояться бои буйволов. Меня пригласили.
Конечно, я приехала.
По краям рисового поля – влажного и грязного – стояли сотни жителей деревни. В центр выводили буйволов. Какие-то были уже настроены на бой, других приходилось раззадоривать. Но зрелище не было кровавым: более сильный соперник несколькими ударами или просто пробежкой пугал противника, и тот удирал с поля. Вот момент бегства был по-настоящему страшным – трудно угадать, в какую сторону побежит напуганный буйвол. Вдруг – на тебя. Сердце леденело. Но я всё равно пробиралась ближе, чтобы сделать лучшие кадры.
А потом я начала задавать местным вопросы. Множество вопросов. Почему именно буйволы? Почему их убивают на похоронах? Зачем мегалитический камень? Что значит этот танец? Зачем покойного хранят в доме несколько лет? В конце концов моё любопытство так расположило к себе семью устроителей, что они просто пригласили меня пожить. На похоронах.
В течение следующих нескольких недель я жила среди них. Каждое утро приносило новые приготовления и новые ритуалы. Я видела, как родственники покойного плачут – по-настоящему, навзрыд, когда официально объявляется, что усопший умер. А по дороге к кладбищу они кидаются друг в друга грязью и окатывают носильщиков гроба водой. Я видела, как мальчишки деловито разносят куски буйволиного мяса по семьям – каждый кусок строго учтён, каждому гостю причитается доля в соответствии с его статусом и степенью родства. Я слышала ночной мабадонг – ритуальный хоровод, в котором мужчины поют биографию покойного от рождения до смерти, раскачиваясь в такт и сцепившись мизинцами. И я чувствовала, как моё понимание жизни, смерти, семьи, заботы, этики, любви и печали медленно, по миллиметру, перестраивается.
Перед отъездом из Тораджи я зашла в местную библиотеку и наксерокопировала все книги о местных традициях, которые смогла найти. Мне хотелось прочитать объяснения этнографов и антропологов. Потому что когда я спрашивала местных жителей «Почему вы так делаете?», чаще всего слышала в ответ: «Потому что наши отцы так делали. И деды делали». – «А почему деды так делали?» – «Потому что их деды делали так же».
Мне этого было мало. Мне хотелось проникнуть глубже – буквально залезть в голову к предкам тораджей, жившим тысячи лет назад, чтобы понять, что они почувствовали и что увидели, чтобы выстроить именно такую систему верований и обычаев. Почему буйвол, а не лошадь? Почему юг – это смерть? Почему дом нельзя перенести?
В тот год я вернулась в Тораджу ещё раз – на рождество и новый год, – чтобы увидеть, как сочетаются языческие традиции с простым и понятным для нас празднованием Рождества. И третий раз я приехала спустя два года, по приглашению всё той же семьи, чтобы побывать на ещё одних похоронах, увидеть свадьбу и провести пару месяцев как часть большой тораджийской семьи Нобера Тандибонга в деревне Лемпо.
Эта книга – результат тех поездок и тех лет осмысления. Она не претендует на академическую строгость. У меня нет степени в области этнографии или антропологии. Я – человек, который четырежды приезжал в Тораджу, жил среди тораджийцев, ел с ними, спал под одной крышей, задавал бесконечные вопросы и пытался понять. Для тех мест, где мне не хватало собственных наблюдений, я обращалась к книгам исследователей, посвятивших Торадже десятилетия: Хетти Ноой-Палм, Тоби Фольклман, Кэтлин Адамс, Роксаны Уотерсон, Дугласа Холлана и других. Список использованных источников приведён в конце книги.