Валерий Антонов – Схоластика: история, метод, наследие. Том 4 (страница 7)

Августин: воплощение латинского церковника.

Для адекватного понимания эволюции средневековой мысли необходимо различать этапы зрелой (XII–XIII века) и поздней (XIV–XV века) схоластики. Как отмечает отечественный медиевист В.В. Соколов, зрелая схоластика, или «высокая схоластика», характеризуется окончательным оформлением системы католического вероучения на базе аристотелевской логики и метафизики, адаптированной к христианству. Это эпоха грандиозных систем (сумм), вера в способность разума доказать догмат и примирить веру с античным наследием. Зарубежный исследователь Этьен Жильсон подчеркивает, что в этот период происходит «христианизация Аристотеля», где философия становится служанкой богословия, но при этом сохраняет методологическую самостоятельность. В отличие от этого, поздняя схоластика (XIV–XV вв.), по замечанию А.Ф. Лосева, знаменуется кризисом реализма и расцветом номинализма, который резко разделяет сферы веры и разума, теологии и эмпирического знания, что в конечном счете подготавливает почву для науки Нового времени и философии Нового времени, разрывая синтез высокого Средневековья. Ключевыми фигурами зрелой схоластики выступают Альберт Великий (ок. 1200–1280) – немецкий философ и теолог, доминиканец, учитель Фомы Аквинского; он первым среди схоластов средневековья предпринял систематический комментарий всего корпуса сочинений Аристотеля, стремясь отделить научное знание от мистического озарения. Его величайший ученик Фома Аквинский (1225–1274) – итальянский теолог, автор «Суммы теологии», создатель томизма, официальной доктрины католицизма; он сформулировал пять доказательств бытия Божия и утвердил принцип гармонии веры и разума, полагая, что благодать не уничтожает природу, а совершенствует её. В русле мистического направления зрелой схоластики творил Бонавентура (Джованни Фиданца, 1217–1274) – итальянский францисканец, кардинал, «серафический доктор», который в противовес доминиканскому интеллектуализму делал акцент на воле и чувстве, видя путь к Богу в озарении и любви, а не в логическом анализе. Поздняя схоластика представлена фигурой Иоанна Дунса Скота (1265/66–1308) – шотландского францисканца, «тонкого доктора», который выступил критиком томизма; он ввел понятие «этовости» (haecceitas) как принципа индивидуации и отстаивал примат воли над разумом, как у Бога, так и у человека, что усиливало акцент на случайности и свободе творения. Апофеозом позднего номинализма стало творчество Уильяма Оккама (ок. 1285–1347) – английского философа и политического писателя, сформулировавшего знаменитую «бритву Оккама» (не умножай сущности без необходимости); он радикально разделил веру и знание, утверждая, что предметом науки являются только единичные вещи, познаваемые опытным путем, тогда как универсалии (общие понятия) существуют лишь в уме. В контексте этого интеллектуального фона можно рассматривать переход от патристики к схоластике, где фигура Августина выступает воплощением латинского церковника. Где еще в Греческой Церкви мы найдем параллель Августину – личности, которой, возможно, после великого Апостола язычников, христианское дело, насколько его поддерживала человеческая способность, обязано главным образом своей нынешней силой и торжеством? В Августине есть некоторые черты характера, сильно напоминающие самого Апостола. Он проявлял пылкое рвение, подобное Павлову; неусыпную бдительность, подобную Павловой, в отношении духовных нужд Церкви; подобно Павлу, также мощную силу аргументации, понимание силы еретических возражений и энергию быстрой реплики. Подобно Апостолу, он тоже был пылким приверженцем враждебной системы религиозных мнений. Манихейство его ранней жизни питало в нем огонь энтузиазма; подобно тому, как в юной груди святого Павла предрассудки фарисея разгорелись в пламя гонителя. Ни один из них не мог занять пассивное, подчиненное положение в любом деле, в котором они могли быть участниками. Параллель нарушается лишь тогда, когда мы думаем об откровенности и простоте Апостола по сравнению с проницательностью и многосторонностью Святого Августина. Мы видим силу характера Августина скорее в управлении самой Церковью – деле величайшей трудности, чем в искусном использовании гражданской власти. Церковь Запада в период его расцвета, то есть во второй половине IV века и начале V, становилась день ото дня более сложным механизмом, более громоздким для обычных рук, требующим талантов первого ранга, чтобы охватить её многообразные отношения, и повелевающей нравственной силы, чтобы направлять и контролировать всю систему. Такие обстоятельства, как часто замечалось, всегда находят и вызывают духов, способных с ними совладать. Иероним был духом такого склада; еще более – Августин. У него не было учености, красноречия или глубины характера, которыми обладал Иероним; но у него было преимущество более гибкого нрава, большей общительности, большего личного влияния – влияния не просто уважения к его сану, талантам и нравственной силе, но, очевидно, привязанности к самому человеку. В Иерониме был сильный отпечаток восточного энтузиазма; Августин же был до мозга костей латинским церковником. Забота о Церквах пронизывает всю его деятельность: мы никогда не теряем из виду его как Главного Пастыря стада, как главу огромной духовной общины, за которую он, по-видимому, чувствует себя ответственным. Сами его сочинения, по сути, являются столькими же действиями. Взгляд на них как на литературные произведения исчезает под впечатлением, которое они дают нам, о намерении писателя произвести некий практический эффект. Мы поступаем с ним несправедливо, когда созерцаем его просто как писателя или литературного полемиста. В этом отношении мы склонны объявлять его противоречивым или даже противоречащим самому себе. Но эта самая противоречивость является сильным свидетельством подлинно практического замысла писателя. Он был слишком проницательным логиком, чтобы не видеть умозрительных последствий своих собственных утверждений – слишком искусным ритором, чтобы не подозревать, что его собственные положения могут быть обращены против него. Но, в то же время, он слишком глубоко знал практический ход вещей, чтобы не сознавать, что искусство логика не всемогуще над делами жизни; и что тот, кто хочет правильно использовать людей и обстоятельства, должен иногда довольствоваться тем, чтобы носить ту личину парадоксальности, которую часто являет само действительное устройство мира.

Активная связь и единство Западной Церкви.

Когда мы обращаем свой взор к периоду зрелой и поздней схоластики, перед нами разворачивается картина напряженнейшей интеллектуальной деятельности, которая стала возможной во многом благодаря сохранявшемуся единству Западной Церкви. Это единство, выступавшее в качестве универсальной коммуникативной среды, позволяло теологическим идеям и философским диспутам беспрепятственно циркулировать по всей Европе – от Парижского университета до Оксфорда, от Кельна до Болоньи. Если обратиться к пояснениям отечественных медиевистов, таких как В. В. Соколов и С. С. Неретина, зрелая схоластика (XIII век) характеризуется окончательным оформлением университетской системы и активным освоением латинским Западом только что переведенных трудов Аристотеля, а также арабских и еврейских комментаторов (Авиценны, Аверроэса). Это был век энциклопедических систем – «Сумм», где вера и разум вступали в сложный диалог. Поздняя же схоластика (XIV–XV века), по наблюдениям зарубежных исследователей, таких как Этьен Жильсон и Фредерик Коплстон, ознаменовалась кризисом универсалий, размежеванием теологии и философии, а также ростом номинализма, что подготавливало почву для мышления Нового времени, хотя и в рамках все еще единого церковного пространства.

Зарубежные специалисты, в частности французский историк Жак Ле Гофф, подчеркивают, что в этот период связь между различными церковными центрами и университетами была настолько активной, что любое новое учение или спорный тезис, выдвинутый в одной части христианского мира, с помощью странствующих магистров, учеников и обширной переписки быстро становился предметом обсуждения на противоположном краю латинского Запада. Так, проницательные умы на кафедрах Парижа и Оксфорда образовывали единую цепь интеллектуального напряжения, отзывавшуюся вибрацией мысли по всей длине этого церковно-академического пространства, куда бы ни был направлен импульс познания. В этот период ключевыми фигурами выступают:Фома Аквинский (1225–1274) – доминиканский монах, систематизатор ортодоксальной схоластики, автор «Суммы теологии», стремившийся гармонизировать учение Аристотеля с догматами католической веры; его оппонент Бонавентура (1221–1274) – францисканец, глава ордена, кардинал, представитель мистического течения, соединявший августинианскую традицию с элементами аристотелизма; Иоанн Дунс Скот (ок. 1266–1308) – францисканский теолог и философ, прозванный «тонким доктором», который отстаивал примат воли над разумом и выдвинул концепцию «этости» (haecceitas) как индивидуального свойства вещи; а также завершитель поздней схоластики Уильям Оккам (ок. 1285–1347) – английский философ-номиналист и теолог, автор знаменитой «бритвы Оккама», утверждавший, что реальны лишь единичные вещи, а универсалии существуют только в уме как имена (nomina).