Валерий Антонов – Схоластика: история, метод, наследие. Том 4 (страница 6)

Причины возвышения латинского духовенства над греческим.

В настоящем случае я обращусь главным образом к развитию этих фактов, как они иллюстрируются в Истории Схоластической Философии; оставляя рассмотрение общей природы самой Философии и иллюстрации, извлекаемые из неё для отдельных богословских терминов, предметом следующих Лекций. Происхождение Схоластической Философии отсылает наше исследование к причинам превосходства, достигнутого латинским духовенством над греческим. Установление папской власти Рима само по себе было одним из следствий этого превосходства – кульминацией, к которой оно привело. Подлинное основание этой Власти лежало глубже, чем временные преимущества, которыми обладал римский престол, или успешная политика его епископов. Продолжение папской власти, несмотря на её быстрый переход через руки сменявших друг друга епископов, причем часто людей, не отличавшихся талантами или особыми заслугами в церковном теле, свидетельствует об устойчивости и постоянстве начала, поддерживающего эту власть и охраняющего её от случайностей личной неспособности и никчемности. Этим началом было преобладающее влияние латинского духовенства. Ход событий в ранней истории Церкви, казалось, был чрезвычайно благоприятен для преобладания греков. Их Церкви были непосредственно основаны Апостолами. Их языком был язык священных книг и философии. Их, за немногими исключениями, были Апологии, которыми христианство защищалось от нападок иудея или язычника в первые века. Именно их писатели взяли на себя инициативу в систематизации доктрин Веры и сочетали их с философией. Именно их епископы принимали видимое участие в великих Соборах первых четырех веков и первой половины пятого. В течение этого периода встречаются имена всех наиболее выдающихся Отцов Греческой Церкви: Иустина Мученика, Оригена, Евсевия Кесарийского, Афанасия, Василия, двух Григориев, Иоанна Златоуста; людей острого и красноречивого гения, а также неустрашимой энергии. И все же усилия греков можно охарактеризовать как по преимуществу литературные; как философские защиты и изложения Веры, а не как практические действия в её пользу. Это, я замечаю, их общий характер; не отрицая при этом, что есть исключения из этого общего замечания в некоторых поразительных случаях индивидуального поведения среди тех, на кого я ссылался. Сравните, с другой стороны, труды латинского духовенства в тот же период. Здесь практический характер проявляется как выдающаяся черта; литературный же или философский полностью подчинен ему. У латинян нет того блестящего ряда философских сочинений, который являет каталог греческих Отцов; но у них были проницательные политические лидеры, народные защитники священного дела, люди с обширным знанием мира в сочетании с нервным энтузиазмом мысли и чувства. В Тертуллиане, например, мы видим искусство ритора, соединенное с упрямством и грубой страстностью практического энтузиаста; в Киприане, среди спокойного течения его стиля, – решительность нравственного чувства, которая в конце концов привела его к мученичеству; в Лактанции и Арнобии – убедительность адвокатов, озабоченных более эффектом своих аргументов, чем их философской точностью или логической убедительностью; в Иерониме и Августине – одновременно строгость логиков, широту взглядов философов, убедительность ораторов, власть политических лидеров. Именно это практическое начало, заложенное в характере латинского духовенства, впоследствии, в эпоху зрелой и поздней схоластики, определило своеобразие западной богословской мысли, которая, даже занимаясь тончайшими умозрительными вопросами, никогда не утрачивала связи с практическими задачами церковного управления и пастырского окормления, с необходимостью формулировать вероучение таким образом, чтобы оно могло стать основой для дисциплины, закона и институциональной жизни Церкви. В зрелой схоластике (XIII – начало XIV века) это практическое начало проявилось в том, что философские построения служили не только целям умозрения, но и решению конкретных задач церковной политики, миссионерской деятельности, образования клира. Фома Аквинский (1225–1274), "ангельский доктор", доминиканец, профессор Парижского университета, в своей "Сумме теологии" ставил перед собой не только теоретическую, но и вполне практическую цель – дать систематическое руководство для изучающих богословие, особенно для членов своего ордена, призванных к проповеди и борьбе с ересями. Его "Сумма против язычников" была задумана как миссионерское пособие для обращения мусульман и евреев в Испании. Его учитель Альберт Великий (ок. 1200–1280), "универсальный доктор", энциклопедист, занимал важные церковные должности, включая епископство Регенсбургское, и его обширные познания в естественных науках также имели практическую направленность, ибо стремились познать Бога через изучение Его творений. Даже Бонавентура (1221–1274), "серафический доктор", генерал францисканского ордена, в таких мистических сочинениях, как "Путеводитель души к Богу", не упускал из виду задач управления орденом и наставления братьев в духовной жизни, сочетая высочайшее созерцание с практической мудростью администратора. Поздняя схоластика (XIV–XV века) еще более отчетливо демонстрирует эту связь умозрения с практическими задачами церковной жизни. Иоанн Дунс Скот (1266–1308), "тонкий доктор", шотландский францисканец, преподававший в Оксфорде и Париже, своими утонченными различениями, в частности учением о формальном различии и "этовости" (haecceitas), стремился защитить учение о свободе воли и уникальности каждой человеческой личности, что имело прямое отношение к пастырской практике и пониманию таинств. Как отмечает российский исследователь Виктор Лега, утверждение примата воли над разумом у Дунса Скота было не просто отвлеченным метафизическим тезисом, но имело целью подчеркнуть, что отношения человека с Богом строятся на свободе и любви, а не на необходимости. Уильям Оккам (ок. 1285–1349), "доктор неодолимый", английский францисканец, будучи вовлеченным в конфликт своего ордена с папством по вопросу о евангельской бедности, не случайно разработал учение о разделении сфер веры и разума, а также политические теории, ограничивающие папскую власть. Его номинализм, изложенный в "Сумме всей логики", имел практические следствия для понимания церковной дисциплины и таинств. Зарубежный историк философии Фредерик Коплстон подчеркивает, что оккамизм, с его акцентом на единичном и эмпирическом, создавал предпосылки для развития эмпирических наук, но также и для усиления роли светской власти. Марсилий Падуанский (ок. 1275–1342), ректор Парижского университета, в трактате "Защитник мира" (Defensor pacis) применил схоластический метод к анализу политической реальности, придя к выводам о верховенстве светской власти над церковной и о народном суверенитете. Это был акт необычайной интеллектуальной смелости, но одновременно и прямое вмешательство в политическую борьбу своего времени. Роберт Гроссетест (ок. 1175–1253), епископ Линкольна, канцлер Оксфордского университета, являл собой редкое сочетание ученого-энциклопедиста и активного церковного реформатора, боровшегося за независимость английской церкви от Рима и за улучшение пастырского окормления. Роджер Бэкон (1214–1292), "доктор удивительный", оксфордский францисканец, в "Большом сочинении" (Opus Majus) настаивал на необходимости опытного познания не только для философии, но и для богословия, и для практических нужд Церкви, включая реформу календаря и миссионерскую деятельность. Таким образом, именно практический характер латинского духовенства, отмеченный в ранний период, определил развитие схоластической философии в зрелые и поздние века. Греческие Отцы, при всем блеске своего философского гения, оставались по преимуществу литераторами и умозрителями. Латинские же схоласты, от Альберта Великого и Фомы Аквинского через Бонавентуру и Дунса Скота до Оккама, Марсилия Падуанского и Гроссетеста, всегда помнили, что их умозрения должны служить практическим нуждам Церкви – борьбе с ересями, миссии, управлению, пастырскому окормлению, защите веры перед лицом светской власти. Это практическое начало, заложенное в самом характере латинского христианства, стало тем фундаментом, на котором воздвиглось здание папской власти и схоластической философии, и оно же обеспечило устойчивость этой власти, способной переживать личную неспособность и никчемность отдельных ее носителей. Преобладающее влияние латинского духовенства, о котором говорит исходный текст, было не случайностью истории, но выражением глубокого внутреннего начала – практической направленности западной церковной мысли, нашедшей свое наиболее полное выражение в схоластике.

Иероним и Амвросий: образцы практической власти.

В истории средневековой мысли периоды зрелой (XII–XIII вв.) и поздней (XIV–XV вв.) схоластики представляют собой кульминацию и одновременно начало кризиса схоластического метода, стремившегося к рациональному обоснованию догматов веры. Как отмечает крупнейший российский медиевист, академик В.В. Бибихин, зрелая схоластика – это время «великих сумм», попыток охватить мироздание в единой логической системе, где вера и разум предстают как две гармоничные сферы, что наиболее полно выразилось в творчестве Фомы Аквинского. Зарубежный исследователь, Этьен Жильсон, основоположник современной истории философии, характеризует этот этап как «золотой век» схоластики, когда аристотелевская логика, переосмысленная христианством, позволила создать стройные теолого-философские конструкции. Однако уже в поздней схоластике, по мнению французского историка Жака Ле Гоффа, происходит смещение акцента от универсалий к индивиду, от космоса к личности, что подготовило почву для номинализма и Реформации. Центральной фигурой зрелой схоластики, несомненно, является Фома Аквинский (1225–1274) – итальянский теолог и монах-доминиканец, чья биография неразрывно связана с Парижским университетом, где он вел полемику с последователями аверроизма. Его главный труд, «Сумма теологии», стал попыткой систематизировать христианское вероучение с помощью логики Аристотеля, утверждая, что истины разума не могут противоречить истинам Откровения. Другим титаном зрелой схоластики был Бонавентура (Джованни Фиданца, 1221–1274) – генерал францисканского ордена и кардинал, чье мистическое богословие, напротив, делало акцент на примате воли и любви перед интеллектом, что сближало его с августинианской традицией, которую он защищал от влияния аристотелизма. В отличие от системности зрелого периода, поздняя схоластика, XIV век, отмечена кризисом универсалий и возвышением номинализма. Ключевой фигурой здесь выступает Уильям Оккам (ок. 1285–1347), английский философ-францисканец, чья биография полна конфликтов с папской властью, вынудивших его бежать в Мюнхен к императору Людвигу Баварскому. Знаменитая «бритва Оккама» («Не следует множить сущее без необходимости») стала манифестом новой методологии, разделившей веру и разум: теологические догматы недоказуемы рационально, они принимаются исключительно верой, тогда как разум исследует эмпирический мир. Как подчеркивает отечественный исследователь В.Л. Рабинович, Оккам «отрезает» философию от теологии, что делает его предтечей как опытной науки Нового времени, так и позднейшего протестантского скепсиса в отношении церковной традиции. В контексте этих эпохальных интеллектуальных баталий, где решалась судьба европейского мировоззрения, особое значение приобретает фигура практического действия, представленная отцами Церкви, чье влияние простиралось далеко за пределы богословских кабинетов. Иероним, возможно, является одним из самых необычайных примеров, которые являет история, соединения мрачной и одинокой отрешенности ума с искусной легкостью в применении к теоретическим воззрениям тех сложных средств, которые представляет человеческое общество, и его биография (ок. 345–420) – это путь от аскета-отшельника в Халкидской пустыне до ученого-секретаря папы Дамасия I в Риме, где он начал свой главный труд – перевод Библии на латынь (Вульгату). Влияние его было подобно воздействию незримой силы, доказывающей свое существование своими следствиями, но ускользающей от нашего исследования её таинственных сил, и он, будучи погружен в текст Писания, формировал сам язык западного христианства на тысячелетие вперед. Будь то в Риме, диктующий закон религии благочестивым последователям, или скрывающийся в дебрях на сирийских границах, или погребенный в уединении своего монастыря в Вифлееме, этот необыкновенный человек, кажется, своей личностью обеспечил клонившуюся к упадку судьбу православия и прочно установил его будущее господство в Церкви, что делает его примером влияния интеллектуального аскетизма на общественные институты. Возьмем другой пример – Амвросия Медиоланского (ок. 340–397), чья биография разительно отличается от биографии Иеронима: будучи римским префектом (губернатором) Северной Италии, он был еще оглашенным (не крещеным), когда народная молва, согласно преданию, детским возгласом «Амвросий – епископ!», избрала его на вакантную архиепископскую кафедру Медиолана (Милана), бывшего тогда фактической столицей Западной Римской империи, и он за неделю прошел все ступени посвящения. Он соединял непоколебимую, основанную на Никейском символе веры, религию Афанасия Великого с практической ловкостью человека мира, искушенного в административном праве и политике; так что, проводя свои принципы в жизнь с прямолинейностью цели, которая казалась результатом безрассудного энтузиазма, пробивающего себе путь вопреки течению человеческих дел, он в то же время, благодаря своему проникновению в характеры и обстоятельства, очевидно, рассчитывал силу сопротивления, с которой предстояло столкнуться, и конечное превосходство своего влияния, что позднее назовут «политическим августинианством», хотя сам Августин принял крещение именно от Амвросия. Изучите его в различных отношениях с императором Грацианом, для которого он написал богословские трактаты, с могущественным Феодосием Великим, которому он наложил публичное покаяние за резню в Фессалониках, с императрицей-арианкой Юстиной и юным императором Валентинианом II; и сравните с ним поведение Афанасия Александрийского в подобных обстоятельствах противостояния арианствующей власти. В последнем мы видим смелый, бескомпромиссный энтузиазм, рыцарское рвение в деле религии, не устрашаемое трудностями, усиливающееся в борьбе с приключениями; но в основе своей это теоретический энтузиазм, который являет его поведение, обрекающее его на пять изгнаний. Действия этого человека кажутся лишь смелым выражением его теорий. Но в Амвросии мы созерцаем талант искусного Правителя Церкви, который, как позднее скажут о григорианской реформе, закладывал основы теократии; решимость, вдохновленную уверенностью в реальной власти; и проявление этой власти, основанной на каноническом праве и пастырском авторитете, для поддержания своих религиозных принципов, что стало моделью церковно-государственных отношений на все последующее средневековье, вплоть до споров зрелой схоластики о двух мечах.