Валерий Антонов – Схоластика: история, метод, наследие. Том 4 (страница 3)

Схоластика как «атмосфера тумана», преломившая лучи Божественного Света.

Итак, я обратил свое внимание на воздействие Схоластической философии и постарался проследить изменения нашего богословского языка, иллюстрируемые этой обширной теоретической системой. Уже само существование этой системы в самом сердце христианской Церкви на протяжении стольких веков – более тысячи лет, если включить период её формирования, предшествовавший её полной зрелости, и более пяти столетий, если смотреть только на её полное развитие – является наиболее поразительным фактом. И я только удивляюсь, что он не привлек большего внимания, чем до сих пор. Мы действительно встречаем случайные замечания в трудах по философии или богословию о теоретическом характере системы. Но с этими замечаниями её обычно отвергают как давно минувший метод, отживший свой век и ныне исчезнувший, остающийся лишь памятником легкомысленной изобретательности, который следует презирать и игнорировать более просвещенной мудрости нынешнего века. Но, несомненно, занятие, которым человеческий ум был так долго поглощен и которое, как неоспоримый факт, воспитало человеческий интеллект на Западе, подготовив его к более широким взглядам, более возвышенным мыслям и более мужественной силе Современной Науки и Современного Богословия, заслуживает большего уважения, более серьезного рассмотрения. Если оно поставляло, как это, несомненно, и было, элементы нашего нынешнего совершенствования, тот запас начал, которым воспользовалась Реформация, как религиозная, так и интеллектуальная, шестнадцатого века; к которому эта реформация была вынуждена обратиться; чей язык она была вынуждена принять, чтобы быть понятой и принятой, – ни историк человеческого разума, ни исследователь Религии не должны оставлять эту тропу исследования неизведанной. Схоластическая философия словно мост между нами и непосредственным раскрытием истины, подобно утреннему свету, разливающемуся по горам. Это туманная атмосфера, через которую пробиваются первые лучи Божественного Света.

Она придала небесным лучам расхождение, передавая их, и множественностью своих отражений сделала их происхождение неясным. Именно в периоды зрелой и поздней схоластики эта «атмосфера тумана» сгустилась наиболее плотно, но одновременно и начала проясняться, пропуская свет к новым горизонтам мысли. Зрелая схоластика (XIII – начало XIV века) стала временем наивысшего напряжения этой преломляющей силы, когда философские системы античности, подобно линзам, собирали и фокусировали лучи Откровения, но при этом неизбежно искажали их, накладывая на них сетку собственных категорий и различений. Фома Аквинский (1225–1274), "ангельский доктор", в своей "Сумме теологии" и "Сумме против язычников" создал наиболее совершенную оптическую систему, где аристотелевская философия служила прозрачной средой для передачи богословских истин, однако сама эта среда, по замечанию Этьена Жильсона, стала для последующих поколений не менее важным предметом изучения, чем те истины, которые она должна была пропускать. Его современник и оппонент Бонавентура (1221–1274), "серафический доктор", генерал францисканского ордена, в "Путеводителе души к Богу" представлял иную традицию, где туман схоластических различений рассеивался в мистическом созерцании, но и он не мог избежать использования понятийного аппарата, унаследованного от Августина и Псевдо-Дионисия Ареопагита. Альберт Великий (ок. 1200–1280), "универсальный доктор", учитель Фомы, в своих комментариях к Аристотелю и естественнонаучных трактатах явил пример энциклопедического усвоения античного наследия, подготовив почву для синтеза своего великого ученика. Поздняя схоластика (XIV–XV века) ознаменовалась усилением рефлексии над самой природой этой преломляющей среды. Иоанн Дунс Скот (1266–1308), "тонкий доктор", шотландский францисканец, в "Оксфордском сочинении" (Opus Oxoniense) и "Парижском сочинении" (Reportata Parisiensia) разработал учение о формальном различении и "этовости" (haecceitas), которое, по словам отечественного исследователя Виктора Леги, позволяло удерживать сложность богословских истин, не сводя их к простым логическим конструкциям, но и не растворяя в неопределенности мистического опыта. Его метафизика, утверждающая примат воли над разумом и абсолютную свободу Бога, создавала такую конфигурацию линз, через которые свет Откровения представал не столько как умопостигаемая истина, сколько как призыв к свободному ответу любви. Наиболее радикальную трансформацию претерпела схоластическая "атмосфера" в творчестве Уильяма Оккама (ок. 1285–1349), английского философа, "доктора неодолимого". Его номинализм, изложенный в "Сумме всей логики" и комментариях к "Сентенциям" Петра Ломбардского, утверждал, что реальны только единичные вещи, а универсалии суть лишь имена (nomina) или понятия (conceptus) в уме. Применив свою знаменитую "бритву" (не следует умножать сущности без необходимости), Оккам радикально упростил метафизический аппарат, но одновременно развел веру и знание по разным сферам. Как отмечает зарубежный историк философии Фредерик Коплстон, теология у Оккама перестает быть наукой в аристотелевском смысле, превращаясь в практическую дисциплину, основанную на вере и авторитете Церкви. Это означало, что схоластический "туман" начинал рассеиваться, открывая пространство для самостоятельного движения разума в изучении эмпирического мира, но ценой утраты того органического единства веры и знания, которое характеризовало зрелый XIII век. Другим важным мыслителем этого переходного периода был Иоанн Буридан (ок. 1300–1358), французский философ, ректор Парижского университета, ученик Оккама, который развивал номиналистическую теорию в области физики и этики, предложив знаменитую концепцию "буриданова осла" (хотя в его сохранившихся трудах этот пример отсутствует) для иллюстрации проблемы свободы воли. Его исследования импетуса (силы движения) заложили основы для последующего пересмотра аристотелевской физики. Марсилий Падуанский (ок. 1275–1342), итальянский мыслитель, в трактате "Защитник мира" (Defensor pacis) применил схоластический метод к анализу политической реальности, придя к выводам о верховенстве светской власти, что также было формой преломления христианской истины через призму теоретической мысли. Таким образом, схоластическая философия зрелого и позднего средневековья предстает как та самая "атмосфера тумана", о которой говорится в исходном тексте: она действительно преломляла лучи Божественного Света, придавая им расхождение и делая их происхождение неясным, но одновременно она же воспитала человеческий интеллект, подготовив его к восприятию более широких горизонтов, и поставила тот запас начал, тот язык, которым воспользовалась последующая мысль, включая Реформацию XVI века. Пройти мимо этого факта, отвергнуть схоластику как пустое умствование – значит отказаться от понимания того, как именно формировалось западное христианское сознание и какими путями передавалась истина от ее первоисточника к нам, стоящим на ином историческом рубеже.

Значение Аристотеля и актуальность темы для университетского образования.

Для членов этого Университета, который с такой мудростью сохранил изучение философии Аристотеля, справедливо считая её сильнейшей, наилучшей дисциплиной для ума, отбросив при этом диалектические злоупотребления системы, исследование природы Схоластической Философии особенно рекомендуется само собой. Оно становится исследованием природы и воздействия той самой философии, которую наша университетская дисциплина до определенной степени поддерживает. Ибо схоластический метод есть не что иное, как взгляд на философию Аристотеля, сформированный состоянием цивилизации и образованности, а также существовавшими в средние века отношениями между гражданской и церковной властью. Это то, чем было лелеемое здесь учение в период, когда оно разрабатывалось с чрезмерной интенсивностью преданности соединенному авторитету Философа и одаренного комментатора его доктрин. Основание этого и других Университетов было тем великим внешним средством, благодаря которому Схоластическая Философия приобрела ту форму, которую она в конечном итоге достигла. Кафедры богословия и философии, учрежденные здесь и в других местах, были прорицательными седалищами, с которых излагались доктрины Аристотеля как рациональное основание богословской и нравственной истины. Собрание этих нескольких авторитетных решений в конце концов выросло в своеобразную систему Философии как таковой; основанием и цементом которой был Аристотель, но само сооружение – комментарий, нагроможденный на комментарий, и заключение на заключении. Именно в периоды зрелой и поздней схоластики это грандиозное сооружение, возведенное на фундаменте аристотелизма, достигло своей вершины и затем начало клониться к упадку, и история этого процесса неразрывно связана с историей самих университетов как центров средневековой мысли. В XIII веке, в эпоху зрелой схоластики, происходит решающее утверждение аристотелизма в университетской среде, чему в немалой степени способствовала деятельность Альберта Великого (ок. 1200–1280), "универсального доктора", который первым в Парижском университете предпринял систематическое комментирование всех известных трудов Стагирита, стремясь очистить их от аверроистских искажений и представить в форме, пригодной для христианского богословия. Его ученик Фома Аквинский (1225–1274), "ангельский доктор", создал в своих "Суммах" тот классический синтез аристотелизма и христианства, который стал фундаментом университетского образования на столетия вперед, но который при этом, как отмечает Этьен Жильсон, был не простым повторением, а творческим переосмыслением философа, где аристотелевские понятия наполнялись новым, теологическим содержанием. Однако уже в это время существовала и оппозиция чрезмерному увлечению Аристотелем. Бонавентура (1221–1274), "серафический доктор", будучи преподавателем Парижского университета, хотя и использовал аристотелевские категории, настаивал на приоритете августинианско-платонической традиции и мистического созерцания, предостерегая от опасностей рационализма. Поздняя схоластика (XIV–XV века) ознаменовалась углублением критического анализа аристотелевского наследия. Иоанн Дунс Скот (1266–1308), "тонкий доктор", преподававший в Оксфорде и Париже, в своих комментариях к "Сентенциям" Петра Ломбардского ("Оксфордское сочинение" и "Парижское сочинение") разработал утонченную метафизику, которая, оставаясь в рамках аристотелевской традиции, существенно трансформировала её, вводя понятие формального различия и "этовости" (haecceitas) и утверждая примат воли над разумом. Как подчеркивает российский исследователь Виктор Лега, Дунс Скот, при всей своей приверженности аристотелевскому методу, подрывал его изнутри, ограничивая притязания разума на постижение Божественной сущности и оставляя место для свободы и любви. Наиболее радикальный пересмотр аристотелизма произошел в творчестве Уильяма Оккама (ок. 1285–1349), "доктора неодолимого", который, будучи связанным с Оксфордским университетом, применил свою знаменитую "бритву" к самому аристотелевскому наследию. В "Сумме всей логики" и других трудах он подверг критике реализм универсалий, утверждая, что реальны только единичные вещи, а общие понятия суть лишь имена (nomina) или ментальные конструкции. Это вело к разделению сфер веры и разума, а значит, и к пересмотру роли Аристотеля в богословии. Зарубежный историк философии Фредерик Коплстон отмечает, что Оккам не отвергал Аристотеля полностью, но он существенно ограничил область применения его философии, выводя за её скобки центральные догматы христианства, которые отныне обосновывались исключительно верой и авторитетом Церкви. Другим важным представителем оксфордской школы был Роберт Гроссетест (ок. 1175–1253), епископ Линкольна, канцлер Оксфордского университета, который, хотя и принадлежал к более раннему поколению, заложил основы для изучения Аристотеля в Англии, сочетая комментаторскую работу с оригинальными естественнонаучными и оптическими исследованиями. Его интерес к математике и эксперименту предвосхитил позднейший эмпиризм. Роджер Бэкон (1214–1292), "доктор удивительный", ученик Гроссетеста, также оксфордский францисканец, в своем "Большом сочинении" (Opus Majus) настаивал на необходимости опытного познания и математики, критикуя схоластическое комментирование, оторванное от реальности, и предсказывая многие технические изобретения. Иоанн Буридан (ок. 1300–1358), ректор Парижского университета, развивал номиналистическую физику, пересматривая аристотелевское учение о движении и вводя понятие импетуса, что стало шагом к механике Галилея. Таким образом, когда мы, члены этого Университета, обращаемся к исследованию схоластической философии, мы исследуем не просто отживший исторический феномен, но судьбу того самого аристотелевского учения, которое и поныне составляет основу нашей дисциплины. Мы видим, как на фундаменте Аристотеля, скрепленном цементом университетских диспутов и комментариев, возводилось грандиозное сооружение средневековой мысли, которое, подобно атмосфере тумана, преломляло лучи Божественного Света, но одновременно воспитывало интеллект и готовило его к будущим свершениям. От Альберта Великого и Фомы Аквинского через Дунса Скота и Оккама до Буридана и Гроссетеста – это путь, на котором аристотелевская философия проявила себя и как основание, и как цемент, и как та самая "сильнейшая, наилучшая дисциплина для ума", о которой говорит наш устав. Игнорировать этот путь, отвергать схоластику как пустое диалектическое упражнение – значит отказаться от понимания собственных истоков и той роли, которую университетское образование играло и продолжает играть в передаче и преломлении истины.