Валерий Антонов – Сен-Жюст. Человек за монументом (страница 4)

Еда была скудной: овсяная каша по утрам, хлеб с водой — в обед, жидкий суп — вечером. По пятницам и воскресеньям — рыба, часто тухлая. Мясо давали только по большим праздникам.

Но Сен-Жюст не жаловался. Он быстро понял: здесь выживают только те, кто умеет молчать. И он научился молчать.

Он выполнял задания, не спорил с наставниками, не нарушал правил. Он был идеальным учеником — покорным, прилежным, тихим. Но его глаза выдавали его.

Наставники видели этот взгляд — холодный, пристальный, оценивающий. Будто он изучал их, разбирал на части, искал слабые места. Это пугало их.

Особенно одного — брата Жозефа.

IV

Брат Жозеф преподавал латынь.

Он был высоким, сутулым, с лицом, похожим на маску из пергамента. Его руки вечно были холодными, а голос — скрипучим, как несмазанная дверь. Он носил четки с тяжелым железным распятием и любил перебирать их во время урока, медленно, ритмично, как метроном.

Ораторианский устав запрещал телесные наказания. Но брат Жозеф нашел обходной путь. Он не бил розгами. Он бил линейкой — по пальцам, по ладоням, по костяшкам. Или ставил на колени на рассыпанный горох. Или запирал в чулане без окон, где пахло плесенью и крысиным пометом.

С самого первого дня брат Жозеф почувствовал, что Сен-Жюст — не такой, как другие. Он не боялся. Он не плакал. Он смотрел — и в этом взгляде было что-то, что заставляло брата Жозефа чувствовать себя маленьким.

— Ты слишком горд, — сказал он однажды, когда Сен-Жюст ошибся в переводе Цицерона. — Гордость — это грех. Первый из смертных грехов. Ты должен быть смиренным.

— Я смиренен, — ответил Сен-Жюст тихо, не опуская глаз.

— Ты лжешь, — сказал брат Жозеф и ударил его линейкой по рукам.

Сен-Жюст не вскрикнул. Он не отдернул руку. Он просто смотрел — и в его глазах было не боль, не страх, а спокойное, ледяное презрение.

Брат Жозеф ударил еще раз — сильнее. Сен-Жюст молчал. Еще раз. Костяшки пальцев покраснели, вздулись, но он не издал ни звука.

— Ты будешь плакать? — спросил брат Жозеф. Его голос дрогнул.

— Нет, — ответил Сен-Жюст.

— Почему?

— Потому что слезы — это слабость. А я не буду слабым.

Брат Жозеф опустил линейку. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он понял, что этот мальчик не забудет. Не простит. И однажды — он не знал когда, но знал точно — он заплатит за каждый удар.

— Вон, — сказал он глухо.

Сен-Жюст встал и вышел из класса, держа избитые руки перед собой. Он не плакал. Он не злился. Он запоминал.

V

Отец Обри был другим.

Он преподавал риторику — сухой, педантичный старик с добрыми глазами и тихим голосом. Он никогда не кричал, никогда не бил, никогда не ставил на горох. Он просто говорил — и его слова проникали в душу вернее любых наказаний.

Отец Обри первым заметил талант Сен-Жюста.

— У тебя острый ум, — сказал он однажды после урока. — Но склонный к парадоксам. Ты видишь мир не так, как другие.

— Это плохо? — спросил Сен-Жюст.

— Это опасно, — ответил отец Обри. — Люди боятся тех, кто видит иначе. Они будут бояться тебя. Но если ты научишься облекать свои мысли в правильную форму — они будут не бояться, а слушать.

Он дал Сен-Жюсту книгу — «Жизнеописания» Плутарха, в переводе Амио. Старую, потрепанную, с пожелтевшими страницами.

— Читай, — сказал он. — Здесь ты найдешь людей, которые жили так, как ты хочешь жить. И умерли так, как ты, возможно, умрешь.

Сен-Жюст взял книгу. Он читал ее ночами, при свете свечи, спрятавшись под одеялом. Ликург, спартанский законодатель, пожертвовавший всем ради идеального государства. Брут, убивший Цезаря во имя Республики. Катон, который предпочел смерть жизни под властью тирана.

Эти люди стали его героями. Его образцами. Его судьбой.

VI

Но главной книгой был Руссо.

В библиотеке колледжа, среди пыльных фолиантов, Сен-Жюст нашел «Общественный договор». Это было запрещенное издание — ораторианцы не одобряли женевского еретика. Но книга была там, спрятанная за рядами творений отцов церкви, и Сен-Жюст нашел ее.

Он читал ее при свете огарка, под одеялом, когда все в дортуаре уже спали.

«Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах».

Эти слова жгли его, как огонь. Он перечитывал их снова и снова, пока не выучил наизусть. Он переписывал целые пассажи в тетрадь — мелким, убористым почерком, экономя бумагу.

«Общественный порядок — это священное право, которое служит основой для всех остальных. Но это право не исходит от природы; оно основано на соглашениях».

Вот оно — объяснение всего, что он чувствовал, но не мог выразить. Несправедливость, угнетение, тирания — все это не от Бога, а от людей. И если люди создали это, люди могут это изменить.

Он читал Руссо и видел перед собой отца — старого капитана, который никогда не стал полковником, потому что родился не в той семье. Видел мать, которая продавала серебро, чтобы накормить детей. Видел себя — мальчика в грубой сутане, запертого в холодном дортуаре.

Мы должны изменить мир, — думал он. — Но сначала мы должны понять, как он устроен. А потом — разрушить его и построить заново.

Он закрыл книгу и посмотрел в окно. За решеткой было видно небо — темное, бесконечное, усыпанное звездами.

Я освобожу вас, — пообещал он звездам. — Я освобожу всех.

VII

В 1783 году, когда Сен-Жюсту было шестнадцать, его вызвал к себе директор.

Отец Проспер был старым человеком с седыми волосами и усталыми глазами. Он управлял колледжем уже тридцать лет и видел тысячи мальчиков. Но этот мальчик был особенным. Он следил за ним все эти годы — и видел то, чего не видели другие.

— Садись, — сказал он, указывая на стул.

Сен-Жюст сел. Он не знал, зачем его вызвали, но не боялся. Он уже не боялся ничего.

— Я наблюдал за тобой шесть лет, — сказал отец Проспер. — Ты лучший ученик в этом колледже. Твой латинский безупречен. Твоя риторика великолепна. Ты усваиваешь знания быстрее, чем любой из твоих сверстников. Но у тебя есть проблема.

— Какая? — спросил Сен-Жюст.

— Ты не веришь в то, что мы тебе преподаем. Ты принимаешь наши знания, но не нашу веру. Ты не веришь в Бога.

Сен-Жюст молчал.

— Я знаю, что ты читаешь запрещенные книги, — продолжал отец Проспер. — Руссо, Монтескье, Вольтер. Я знаю, что ты не согласен с тем, что мы тебе говорим. Но я не собираюсь наказывать тебя. Я хочу сказать тебе кое-что.

Он встал, подошел к окну и посмотрел на город, раскинувшийся внизу.

— Из тебя выйдет либо великий священник, либо великий бунтовщик, — сказал он. — Я не знаю, кем ты станешь. Но я знаю, что ты будешь великим. Ты слишком умен, чтобы быть обычным человеком. Ты слишком страстен, чтобы быть смиренным. Ты будешь менять мир — или умрешь, пытаясь это сделать.

Сен-Жюст поднял глаза на директора.

— Я буду тем, кто сметет и священников, и королей, — сказал он тихо. — Я не буду ни слугой, ни пастырем. Я стану тем, кто даст людям свободу.

Отец Проспер долго смотрел на него.

— Ты даже не представляешь, чего это будет стоить, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Сен-Жюст. — Я заплачу любую цену.

VIII

Он покинул колледж летом 1785 года.

Шесть лет — с октября 1779-го по август 1785-го. Шесть лет холода, голода, молитв и книг. Шесть лет, которые превратили мальчика в юношу, а юношу — в человека, который больше не боялся ничего.