Валерий Антонов – Сен-Жюст. Человек за монументом (страница 5)

Он стоял у ворот колледжа и смотрел на серые стены. Он не чувствовал ностальгии. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал только облегчение — будто с его плеч сняли тяжелый груз.

Отец Обри вышел проводить его. Старик был уже совсем седым, но глаза оставались ясными.

— Ты свободен, — сказал он. — Иди и делай то, что должен делать. Но запомни одно: мир не прощает тех, кто пытается его изменить. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя. Он попытается уничтожить тебя. Но если ты будешь сильным — ты выживешь.

— Я выживу, — ответил Сен-Жюст.

— И еще, — добавил отец Обри. — Не забывай: когда ты разрушаешь старый мир, ты строишь новый. И то, что ты построишь, должно быть лучше того, что ты разрушил. Иначе ты станешь тираном, а не освободителем.

Сен-Жюст посмотрел на старого учителя. Впервые за шесть лет он почувствовал что-то похожее на благодарность.

— Я не забуду, — сказал он.

Он повернулся и пошел по дороге, ведущей из Суассона. В его руках была книга — «Общественный договор» Руссо, его Библия, его путеводитель по миру, который он собирался изменить.

Впереди был Блеранкур. Мать, которая ждала его. Дом, который он не видел шесть лет. И целая жизнь, которую он собирался прожить.

Он шел вперед, и в его глазах горел тот же холодный огонь, который видел брат Жозеф в тот день, когда он отказался плакать.

Он шел вперед, потому что знал: мир не ждет. Мир нужно менять сейчас. Или никогда.

ЧАСТЬ II. ПЕРВЫЙ ШАГ.

ГЛАВА III. «ОРГАНТ»: ПОЭМА ДВАДЦАТИЛЕТНЕГО БУНТАРЯ

I

В Блеранкуре было тихо.

Слишком тихо для человека, в котором кипела революция. Деревня спала по ночам, просыпалась с петухами, жила своей размеренной жизнью — урожай, скотина, налоги, молитвы. Никто не ждал конца света. Никто не верил, что мир может измениться за одно мгновение.

Но Сен-Жюст верил.

Он вернулся из Суассона в августе 1785 года — восемнадцатилетний юноша с дипломом колледжа, но без профессии, без денег, без связей. Мать постарела за эти годы. Сестры выросли. Дом на улице Буржуа стал еще беднее — стены облупились, сад зарос, мебель продана. Но он был дома.

Первые месяцы он не знал, чем заняться. Пытался изучать право в Реймсе — бросил. Слишком скучно, слишком душно, слишком много компромиссов. Вернулся в Блеранкур и погрузился в чтение. Руссо, Монтескье, Вольтер, Плутарх, Тацит — книги стали его единственной отдушиной.

А потом он начал писать.

Каждую ночь, когда все в доме затихало, он садился за маленький стол у окна, зажигал свечу и склонялся над бумагой. Он писал быстро, нервно, почти не задумываясь — будто слова рождались сами собой, будто кто-то диктовал их ему из темноты.

Он писал поэму.

Полное название заняло бы полстраницы: «Органт, поэма в двадцати песнях, найденная в библиотеке Ватикана и переведенная с латыни господином де Сен-Жюстом». Это была мистификация — по моде того времени. Никакой древней рукописи не существовало. Все двадцать песен, все четыре тысячи строк были написаны здесь, в этой комнате, при свете оплывающей свечи.

II

«Органт» был сатирой.

Но не легкой, изящной сатирой в духе Вольтера, где порок высмеивается с улыбкой. Это была тяжелая, мрачная, почти непристойная сатира — будто Вольтера пропустили через мясорубку и приправили желчью обиженного подростка.

Сюжет был нарочито нелепым. Рыцарь-крестоносец Органт — образ, списанный с героев рыцарских романов, — отправляется в Святую землю. Но он не благороден, не храбр, не благочестив. Он глуп, похотлив и жесток. Его подвиги — цепь нелепых случайностей. Его добродетели — притворство. Его вера — суеверие.

Сен-Жюст вложил в эту поэму всю свою ярость. Ярость против монархии, против аристократии, против церкви, против лицемерия, которое он видел повсюду. Он писал о королях, которые забыли, что они люди. О священниках, которые проповедуют добродетель, а сами погрязли в разврате. О вельможах, которые кичатся титулами, но не имеют ни чести, ни совести.

Самые скандальные строки касались королевской власти:

Он забыл по небрежности, я полагаю,

Что был человеком и стал лишь королем.

Но что с того? И что такое трон,

Как не простая глыба, на которой каждый может восседать?

Для 1789 года — года, когда монархия еще стояла, — это был почти призыв к цареубийству.

III

Но самыми шокирующими были эпизоды насилия.

Сен-Жюст описывал их с ледяной, почти медицинской точностью. Вот нимфы кастрируют спящих рыцарей — сцена, которая заставила бы покраснеть даже бывалых читателей маркиза де Сада. Вот герой совершает насилие над женщиной, а автор описывает это с таким спокойствием, будто речь идет о разделке туши.

Она кричала, но никто не слышал,

И небеса, глухие к ее мольбам,

Не разверзлись, не покарали злодея.

Эти строки озадачивали критиков больше всего. Что это? Юношеская бравада? Подражание Вольтеру, который тоже не чурался фривольностей? Или что-то более темное — та самая «холодность», которую позже будут приписывать Сен-Жюсту его враги?

Возможно, он сам не знал ответа. Он просто писал — изливая на бумагу всю свою злость, всю свою боль, всю свою ненависть к миру, который он хотел разрушить.

Поэма была закончена в начале 1789 года. Сен-Жюсту был двадцать один год.

IV

Он отправил рукопись парижскому издателю Пьеру-Франсуа Дидо — племяннику знаменитого типографа. Дидо согласился напечатать книгу, но предупредил: «Будьте осторожны, молодой человек. Ваши стихи могут навлечь на вас неприятности. В них слишком много... смелости».

Сен-Жюст усмехнулся. Смелости? Он считал это честностью.

Книга вышла в мае 1789 года — в те самые дни, когда в Версале собирались Генеральные штаты, а на улицах Парижа уже пахло революцией. Тираж был скромным — несколько сотен экземпляров. Без имени автора на обложке. С предисловием, которое состояло из одной фразы:

«Мне двадцать лет. Я сделал плохо. В следующий раз я сделаю лучше».

Сен-Жюст держал в руках напечатанный экземпляр — плод двух лет ночной работы — и чувствовал странное волнение. Это была его первая книга. Первая часть его души, которую он отдал миру.

Он не знал, что мир ответит ему насмешкой.

V

Отклики пришли через несколько недель.

Они были убийственными.

Критики снисходительно похлопывали автора по плечу: молодо, зелено, мальчик старался. Читатели не понимали его сатиры. Друзья советовали писать что-то более безопасное.

Но один отзыв задел его за живое.

Камилл Демулен — журналист, бунтарь, человек, который сам сжигал столбы своим пером — написал в своем журнале «Революции Франции и Брабанта» короткую, но язвительную заметку. Он процитировал эпиграф Сен-Жюста и добавил:

«"Вы, молодой человек, уже попрощались со здравым смыслом?" В таком случае я должен признать, что он действительно попрощался. И, кажется, навсегда».

Демулен назвал автора «варваром, который пишет стихи топором». Он высмеял и сюжет, и стиль, и саму идею поэмы. «Это не сатира, — писал он, — это клинический бред. Автор, кажется, сам не понимает, что он хотел сказать».

Сен-Жюст перечитал эти строки несколько раз. Его лицо оставалось спокойным, но внутри закипала холодная ярость.

Он смеется надо мной, — думал он. — Этот человек, который сам считается бунтарем, смеется над моим бунтом. Почему? Потому что моя правда — не его правда? Потому что я осмелился написать то, что он побоялся бы?

Он отложил журнал и подошел к окну. За окном был все тот же Блеранкур — тихий, сонный, равнодушный.

— Я поеду в Париж, — сказал он себе. — Я встречусь с ним. И скажу ему все, что думаю.

VI

Но сначала он должен был решить семейную проблему.

Мать прочитала «Органта» и пришла в ужас. Не из-за политики — она мало интересовалась политикой. Из-за непристойностей. Из-за сцен насилия. Из-за того, что ее сын, ее Луи-Антуан, написал такое.