Валерий Антонов – Сен-Жюст. Человек за монументом (страница 6)
— Это позор, — сказала она. — Ты опозорил имя отца. Ты опозорил нашу семью.
Сен-Жюст выслушал ее молча. Он не спорил. Он знал, что она не поймет. Она выросла в другом мире, в мире, где честь семьи была важнее правды.
Мари-Анн попыталась скупить тираж. Она ходила по книжным лавкам, спрашивала экземпляры, сжигала их в камине. Но было поздно. Книга уже разошлась — ее читали в Париже, в Реймсе, в Суассоне. Имя Сен-Жюста уже было связано с ней.
Сын не остановил мать. Он просто продолжал писать — новую книгу, не поэму, а политический трактат. О том, какой должна быть Франция. О том, как построить справедливое общество.
Он назвал ее
VII
В Париж он приехал в конце 1789 года.
Город был уже не тем, что он помнил. Революция изменила все. Улицы бурлили митингами, газеты кричали заголовками, люди носили трехцветные кокарды и спорили о правах человека. Воздух пах порохом и надеждой.
Сен-Жюст шел по бульварам и чувствовал, что он наконец-то дома. Это был его город. Его время. Его эпоха.
Он нашел Демулена в кафе на улице Ансьен-Комеди. Камилл сидел за столиком, окруженный друзьями, и что-то оживленно обсуждал. Ему было двадцать девять — на семь лет старше Сен-Жюста. Яркие глаза, быстрые жесты, голос, который перекрывал шум зала. Он был человеком, который умел говорить так, что люди слушали.
Сен-Жюст подошел к столу.
— Камилл Демулен?
— Да, а вы? — ответил Камилл, поднимая глаза.
— Луи-Антуан де Сен-Жюст. Автор «Органта».
Камилл улыбнулся — но в его улыбке было нечто такое, что заставило Сен-Жюста напрячься.
— А, поэт, — сказал он. — Тот самый, который пишет топором. Я читал вашу поэму. Присаживайтесь.
Сен-Жюст не сел.
— Я пришел сказать вам, что вы неправы. Моя поэма — не просто безумная дерзость. Это манифест. Это призыв к действию. Я хочу изменить мир, а не просто смеяться над ним.
Демулен поднял бровь.
— Изменить мир? — переспросил он. — Знаете, молодой человек, я тоже хочу изменить мир. Но революция — это праздник. Толпа, песни, танцы, разрушение старого и строительство нового. Это карнавал. Не нужно быть таким серьезным. Карнавал сам все сделает.
— Карнавалы кончаются бойней, — ответил Сен-Жюст холодно. — Я хочу, чтобы бойня кончилась карнавалом.
За столом на мгновение стало тихо. Друзья Демулена переглянулись. Камилл перестал улыбаться.
— Вы серьезный человек, — сказал он. — Это хорошо. Но помните: серьезность иногда убивает. Революция не терпит слишком серьезных людей. Она сжирает их.
— Я знаю, — ответил Сен-Жюст. — Но я готов быть съеденным, если это поможет освободить народ.
Он развернулся и вышел из кафе.
VIII
Он возвращался в Блеранкур, но уже не тем человеком.
Париж изменил его. Встреча с Демуленом изменила его. Он понял: стихи — это только начало. Слова без действия бесполезны. Поэма без революции — просто бумага.
Он сел за свой стол, зажег свечу и начал писать новую книгу. Не стихи — политический трактат. О том, какой должна быть Франция. О том, как построить справедливое общество. О том, как освободить народ.
Он писал ночами, как и раньше. Но теперь его муза была не яростью. Его музой была надежда.
А где-то в Париже Камилл Демулен — сам того не зная — только что нажил себе смертельного врага. Пройдет четыре года, и Сен-Жюст вспомнит эту встречу. Вспомнит и подпишет ордер на его арест.
Но это будет потом.
А пока он просто писал. Писал, потому что верил: слова могут изменить мир. И он был прав. Просто мир, который они изменят, окажется совсем не таким, как он мечтал.
ГЛАВА IV. ТРОПА К ТРИБУНЕ
I
Блеранкур проснулся другим утром.
14 июля 1790 года. Праздник Федерации — первая годовщина взятия Бастилии. По всей Франции люди выходили на площади, чтобы поклясться в верности нации, закону и королю. Даже здесь, в маленьком пикардийском городке, где, казалось, время остановилось, на площади перед церковью собралась толпа.
Крестьяне в грубых рубахах, ремесленники с мозолистыми руками, торговцы, женщины с детьми на руках. Все смотрели на помост, где стоял человек, которого они знали с детства — сын старого капитана де Сен-Жюста, тот самый мальчик, что уехал в колледж и вернулся странным, молчаливым, с книгами под мышкой.
Теперь этот мальчик стоял перед ними — высокий, бледный, с холодными голубыми глазами. На нем был мундир командира Национальной гвардии Блеранкура. Его избрали всего месяц назад, несмотря на молодость. Вернее, благодаря ей — старики не хотели брать на себя ответственность в смутное время, а этот юноша, казалось, не боялся ничего.
Сен-Жюст поднял руку, и толпа затихла.
— Граждане! — его голос разнесся над площадью. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы дать клятву. Но прежде чем мы сделаем это, я хочу сказать вам несколько слов.
Он говорил о свободе, о равенстве, о правах человека. О том, что старый порядок рухнул и никогда не вернется. О том, что теперь они — не подданные короля, а граждане Франции. Он говорил страстно, убежденно, но без жестов, без крика — его голос был ровным и холодным, как лезвие ножа.
— Мы должны помнить, — сказал он, — что свобода — это не праздник. Свобода — это труд. Это дисциплина. Это готовность отдать жизнь за то, во что мы верим.
Толпа слушала затаив дыхание. Старый мэр, стоявший у помоста, кивал седой головой.
Потом началась церемония. Сен-Жюст первым подошел к алтарю Отечества — деревянному сооружению, украшенному трехцветными флагами — и произнес слова клятвы:
— Клянусь быть верным нации, закону и королю. Клянусь защищать Конституцию. Клянусь отдать жизнь, если потребуется, ради свободы.
Но когда он произносил слово «королю», его губы едва заметно дрогнули.
Он уже знал то, чего еще не знала толпа: король — враг. Не друг нации, не символ единства, а враг, которого нужно уничтожить. Но говорить это вслух в июле 1790 года было еще рано. Даже для него.
II
После церемонии он остался на площади.
К нему подошли люди — крестьяне, торговцы, ремесленники. Они жали ему руку, хлопали по плечу, благодарили за речь. Одна женщина, старая вдова, сказала:
— Ваш отец был бы горд вами, господин де Сен-Жюст.
Он покачал головой:
— Не называйте меня «господином». Я гражданин. Просто гражданин.
Это было не просто слово. Это был принцип. Через несколько месяцев он официально откажется от дворянской частицы «де» в своей фамилии и будет подписываться просто «Сен-Жюст». Позже, в эпоху Террора, это спасет ему жизнь — но пока он об этом не знал.
В толпе стояли и враги. Люди в черных плащах, подосланные местными аристократами — теми, кто еще надеялся, что Революция захлебнется и все вернется на круги своя. Они слушали его речь и переглядывались. Они уже тогда поняли: этот юноша опасен.
Когда Сен-Жюст начал говорить о свободе совести, один из них выкрикнул:
— Богохульство! Он оскорбляет Господа и короля!
Толпа заволновалась. Кто-то закричал в ответ, кто-то попытался пробиться к крикуну. Началась давка.
Сен-Жюст поднял руку. И — странное дело — толпа затихла.
Он спрыгнул с помоста, подошел к человеку, который кричал. Это был слуга графа де Ларошфуко — одного из самых влиятельных дворян в округе.
— У вас есть что сказать мне в лицо? — спросил Сен-Жюст. — Или вы предпочитаете кричать из толпы, как трус?
Слуга побледнел. Он попытался что-то ответить, но слова застряли в горле.
Сен-Жюст повернулся к толпе.