Валерий Антонов – Сен-Жюст. Человек за монументом (страница 3)

Это закалило его.

Он не просил игрушек. Он не жаловался на голод. Он просто читал — все, что попадалось под руку. Книги были его единственной роскошью, и мать, как могла, доставала их у соседей.

Через полтора года она приняла решение.

— Я не могу дать тебе образование, — сказала она. — У нас нет денег на учителей. Но есть колледж ораторианцев в Суассоне. Твой отец был кавалером Святого Людовика — это дает тебе право на стипендию.

Сен-Жюст смотрел на нее. Он знал, что это значит: она отдает его чужим людям. Расстается с ним, возможно, навсегда.

Но он не возражал. Он понимал, что это необходимо.

— Я поеду, — сказал он. — Я сделаю все, чтобы ты гордилась мной.

Мать обняла его и заплакала. Он стоял неподвижно, чувствуя, как ее слезы падают ему на плечо. Он не плакал. Он не мог.

VII

Дорога в Суассон была долгой.

Октябрь 1779 года. Двенадцатилетний Сен-Жюст сидел в дилижансе и смотрел в окно. За окном проплывали поля, леса, деревни Пикардии — плоские, серые, бесконечные. Он никогда не уезжал так далеко от дома.

С ним ехала мать. Она держала его за руку и молчала. Она знала: это последний раз, когда они вместе. Когда она вернется в Блеранкур, дом опустеет.

Они проехали Нуайон, Компьень, Виллер-Котре. Сен-Жюст запоминал названия, дороги, лица. Он впитывал мир, как губка.

Колледж Сен-Николя стоял на холме, как крепость. Серые каменные стены, высокие окна с железными решетками, тяжелые дубовые двери. Монахи в черных рясах стояли у входа и ждали.

Мать обняла его в последний раз.

— Ты всегда был слишком большим для этого мира, — прошептала она. — Но здесь ты научишься быть сильным. Я верю в тебя.

Она села в дилижанс и уехала.

Сен-Жюст стоял у ворот и смотрел вслед удаляющемуся экипажу, пока тот не скрылся за поворотом. Потом повернулся к монаху, который ждал его с ключами.

— Я готов, — сказал он.

Монах кивнул и открыл дверь.

Сен-Жюст вошел внутрь, и тяжелая дверь закрылась за ним с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба.

VIII

Внутри было холодно и тихо.

Узкий коридор, запах ладана и старого дерева. Где-то далеко звучал хор — монахи пели вечернюю молитву. Сен-Жюст шел за провожатым, считая шаги. Он не оглядывался.

Его привели в дортуар — длинную комнату с рядами кроватей. Двадцать мальчиков, все в одинаковых черных сутанах, смотрели на новичка. Их глаза были пустыми, как у стариков.

— Твое место здесь, — сказал монах, указывая на койку в углу. — Подъем в пять тридцать. Молитва, потом занятия. Свечи гасят в девять. Вопросы?

— Нет, — ответил Сен-Жюст.

Он сел на койку и посмотрел в окно. За решеткой было видно небо — серое, низкое, бесконечное. Такое же, как в Блеранкуре.

Но дом был далеко. И возврата не было.

Он сжал кулаки.

— Я выживу, — прошептал он. — Я выживу и вернусь. И тогда я изменю все.

За его спиной монах закрыл дверь дортуара. В замке повернулся ключ. Сен-Жюст остался один среди чужих мальчиков, которые смотрели на него с безразличным любопытством.

Он лег на жесткую койку и закрыл глаза.

Завтра начнется новая жизнь.

ГЛАВА II. ОРАТОРИАНСКИЕ ПЕНАТЫ

I

Колледж Сен-Николя стоял на холме, как крепость.

Серые каменные стены, сложенные еще в шестнадцатом веке, высокие окна с железными решетками, тяжелые дубовые двери, которые закрывались с таким звуком, будто захлопывалась крышка гроба. Когда дилижанс остановился у ворот в тот октябрьский день 1779 года, двенадцатилетний Луи-Антуан де Сен-Жюст посмотрел на это здание и почувствовал, как сердце сжалось в груди.

Это тюрьма, — подумал он. — Я приехал в тюрьму.

Ораторианцы. Отцы из конгрегации Оратории Иисуса — не иезуиты, не бенедиктинцы. Они называли себя «служителями Истины» и гордились тем, что их устав запрещал телесные наказания. Никаких розог, никаких плетей. Вместо этого — пост, карцер, многочасовое стояние на коленях на каменном полу. И тишина. Бесконечная, давящая тишина, которая ломала волю вернее любой палки.

Мать стояла рядом, держа его за руку. Она была бледна и взволнована — Мари-Анн Робен знала, что оставляет сына здесь на долгие годы.

— Твой отец был кавалером Святого Людовика, — сказала она. — Это дает тебе право на стипендию. Помни об этом. Ты здесь благодаря ему.

Сен-Жюст кивнул. Стипендия для сыновей кавалеров ордена — шестьсот ливров в год. Этого едва хватало на содержание, но это была возможность. Единственная возможность.

— Я буду писать тебе каждую неделю, — сказала мать. — А ты будешь мне отвечать. Обещай.

— Обещаю.

Она обняла его, поцеловала в лоб и отступила. Ее глаза были влажными, но она не плакала — она знала, что он не выносит слез.

— Ты всегда был слишком большим для этого мира, — прошептала она. — Но здесь ты научишься быть сильным. Я верю в тебя.

Она села в дилижанс и уехала.

Сен-Жюст стоял у ворот и смотрел вслед, пока экипаж не скрылся за поворотом. Потом повернулся к монаху, который ждал его с ключами.

— Я готов, — сказал он.

Монах кивнул и открыл дверь.

II

Первый день был уничтожением.

Его отвели в маленькую комнату без окон. Там сидели двое монахов. Один держал ножницы. Другой — черную сутану из грубой шерсти, точно такую же, как носили они сами.

— Твой светский наряд не подходит для этого заведения, — сказал первый. — Мы должны сделать тебя таким же, как все.

Сен-Жюст не сопротивлялся. Он сел на табурет и закрыл глаза. Ножницы защелкали у его уха — длинные пряди волос падали на каменный пол. Он чувствовал, как с него снимают бархатную куртку, которую сшила мать, и надевают грубую рясу.

Когда он открыл глаза, то не узнал себя в маленьком оловянном зеркале. Коротко остриженные волосы, бледное лицо, мешковатая сутана, которая была ему велика. Он стал безликим. Одним из многих.

— Теперь ты один из нас, — сказал монах. — Запомни: подъем в пять тридцать. Утренняя молитва в часовне. Занятия с семи до полудня. Обед в двенадцать. Снова занятия до шести. Вечерняя молитва. Ужин. В девять — отбой. Свечи гасят, двери запирают. Вопросы?

— Нет, — ответил Сен-Жюст.

Он вышел в коридор, оставляя позади свои волосы, свою куртку и свою детскую наивность.

Я не буду носить эту одежду вечно, — подумал он. — Когда-нибудь я сниму ее. И надену то, что выберу сам.

III

Колледж был миром правил.

Каждый час, каждая минута были расписаны. Молитвы, уроки, еда, сон — все по звонку. Никакой свободы, никакого выбора. Даже мысли были под запретом — или, по крайней мере, их следовало прятать.

Дортуары не отапливались. Зимой температура падала так низко, что чернила замерзали в чернильницах. Мальчики спали, не снимая сутан, укрываясь двумя одеялами, но все равно дрожали до рассвета. Болели часто — простуда, лихорадка, чахотка. Каждый год кто-то умирал.