Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 8)

С этим пониманием истины тесно связана позиция философии. Хайдеггер отвергает распространенное требование, согласно которому философия как высшая наука должна быть свободной от всякой позиции (Standpunkt). Позиция, утверждает он, необходима: не имея позиции, невозможно стоять. Задача, следовательно, не в том, чтобы воспарять над всякой точкой зрения в мнимую беспредпосылочность, а в том, чтобы действительно завоевать, выстрадать позицию. Философствование требует решимости на занятие позиции, но эта решимость не есть произвол отдельного субъекта; она сама определена историческим бытием философствующего человека. Вопрос об истине и вопрос об истории оказываются, таким образом, внутренне сопряжены. Поскольку же история составляет отличительную черту человеческого бытия, прояснение вопроса об истине непосредственно входит в ведущий вопрос всего разыскания — вопрос о том, кто есть человек.

§ 17. Многозначность слова «история».

Слово «история» многозначно. С одной стороны, говорят об истории Земли, истории развития животных, с другой — об истории народов и государств. Означает ли оно в этих случаях одно и то же? В широком смысле под историей понимают любую протекающую во времени последовательность событий, которые уходят в прошлое.

a) «История» как вхождение в прошлое. Естественная история. Если принять это широкое определение, то историей обладают и природа, и даже вращающийся пропеллер. Однако мы интуитивно сопротивляемся тому, чтобы называть это историей в собственном смысле. И если некоторые народы называют неисторическими, то это не значит, что у них нет прошлого как последовательности событий; значит, «неисторичность» подразумевает нечто иное, чем просто отсутствие прошлого.

b) «История» как вхождение в будущее. Когда говорят, что народ «входит в историю», имеют в виду не его прошлое, а его будущее — его способность отныне со-определять грядущее. Когда же народ «выходит из истории», он лишается будущего. Так обнаруживается двузначность: народ входит в историю-прошлое именно тогда, когда выходит из истории-будущего. Земля сама по себе не имеет истории, но может «войти» в нее, став ареной исторических событий. Народ не просто пребывает в истории как в готовом вместилище; он «делает» историю, создавая само ее пространство, и в этом делании сам делается историей.

§ 18. Человеческое свершение как свершающееся и пребывающее в знании и воле: весть (Kunde).

В § 18, озаглавленном «Человеческое свершение как свершающееся и пребывающее в знании и воле: весть», Хайдеггер продолжает отграничение специфически человеческой истории от других способов движения в сущем. Для этого он вводит различия между тремя областями.

Изменения земной коры, геологические процессы носят характер механически-физического течения, движения в смысле простого протекания. Жизнь растений и животных представляет собой своеобразное, движимое влечениями единство жизненного целого; его можно обозначить как процесс, которым правит инстинктивная замкнутость живого существа на самом себе.

Человеческое свершение, в отличие от этих двух видов движения, имеет принципиально иной характер. Оно всегда является волевым и, как следствие, знающим. Это означает, что знание и воля не просто внешним образом присоединяются к человеческому свершению или изредка сопровождают его; они сами входят в его состав, определяя его исполнение. Но этим дело не ограничивается. Человеческое свершение таково, что оно, будучи исполнено, не исчезает бесследно, а остается пребывать именно в знании и воле. Иначе говоря, оно оставляет о себе весть и, тем самым, сохраняет себя в возможности быть оповещенным, быть узнанным.

Для прояснения этого существенного обстоятельства Хайдеггер прибегает к сравнению. Многовековой лес не имеет не только каких-либо записей или сообщений о себе — он вообще не имеет никакой вести о собственном умирании. Муравьи, ведущие свои набеги, не сохраняют памяти об этих событиях; они оставляют свое прошлое позади себя, не будучи даже способны его забыть, ибо у них нет о нем никакой вести. Этим примерам из жизни природы противопоставляется человеческое свершение: в нем всегда одновременно возникает и некая весть, в которой оно досягаемо, и через которую оно продолжает о себе заявлять.

Хайдеггер заостряет эту мысль, обращаясь к истории самого слова. Греки называли такое осведомление, узнавание словом ἱστορία. Существенно, что это слово лишь в ходе собственной греческой истории сузило свое значение до «повествования о прошлом», до исторического разыскания в узком смысле. Изначально же оно означало именно то удерживающее и оповещающее знание, которое сопутствует самому свершению. Позднейшее «Historie» как историческая наука есть лишь производная форма этой изначальной вести.

Таким образом, выдвигается и предварительно обосновывается тезис: весть принадлежит не как нечто внешнее и задним числом прибавленное, а составляет саму внутреннюю конституцию человеческого свершения. История и весть о ней укоренены в одном и том же основании — в волевом и знающем характере человеческого бытия.

§ 19. Отношение между историей, историческим известием (Historie) и исторической наукой (Geschichtswissenschaft).

В § 19, озаглавленном «Отношение между историей, историческим известием (Historie) и исторической наукой (Geschichtswissenschaft)», Хайдеггер подвергает критическому рассмотрению статус и притязания исторической науки, показывая, что ее отношение к истории и к историческому известию отнюдь не является однозначно положительным.

Хайдеггер начинает с уточнения терминологии. Историческая наука есть критически проверяющая и упорядочивающая разработка исторического известия. Она выходит за пределы случайного и фрагментарного узнавания отдельных курьезов и нацелена на связное целое исторического свершения и его представление. При таком понимании исторической науки известие в исконном греческом смысле слова выступает лишь как ее предварительная форма, как материал для научной обработки. В исторической науке история с необходимостью становится объектом.

Из этого, казалось бы, можно сделать вывод, что эпоха будет тем более исторической, чем более развита и всеохватна в ней историческая наука. Однако, замечает Хайдеггер, в действительности дело обстоит противоположным образом. Цветущая историческая наука, обладающая величайшим доступом к источникам, самой совершенной организацией, отточенной техникой исследования и хорошо подготовленными научными съездами, может производить обратное действие. Она способна становиться силой, которая отгораживает человека от истории, не дает распознать историческое свершение как таковое и ведет к параличу и искажению исторического бытия. Речь идет не об отвлеченной возможности, а о констатации реального положения дел. Именно историки как представители исторической науки зачастую позже и труднее всего понимают, как история действительно свершается, — и не потому, что они придерживаются иных политических взглядов, а потому, что они являются именно такими историками, каких на протяжении десятилетий воспитывает современная им наука.

Причина этой парадоксальной ситуации коренится в господствующем понятии истины и научности. Историческая наука ориентируется на идеал истины как правильности высказывания, его соответствия объекту. Она стремится быть объективной, для чего мобилизует все доступные средства и способы опыта, пытаясь по возможности без пробелов представить последовательность, переплетения и взаимозависимости исторических событий. В центре исторического свершения стоит человек — его творения, деяния, успехи и неудачи. Отсюда возникает требование, чтобы историк был достаточно объективно осведомлен о человеке, для чего ему рекомендуют обращаться к психологии, характерологии, социологии или хотя бы к житейской мудрости и «здравому человеческому рассудку». В зависимости от того, каким образцом человека историк руководствуется, он выбирает и способ представления — вплоть до критики источников.

Однако даже самая исчерпывающая подборка всех причинных связей и самая полная объективность не гарантируют того, что в историческом труде будет обретена и передана действительная весть о свершившемся. Причина этого, по Хайдеггеру, в том, что историческая наука имеет дело прежде всего и легче всего с тем, что он называет не-историей (Ungeschichte). Под этим термином понимается не нечто отрицательное или морально предосудительное, а та сторона исторического свершения, которая всегда ему сопутствует: повседневный шум, суета, господствующие мнения, деловитость, внешняя событийность, страсти, бесформенность, ежедневно фиксируемые происшествия. Эта не-история относится к истории подобно тому, как долина относится к горе — она столь же необходима, сколь и несамодостаточна. Важно отличать эту не-историю от доисторического: жизнь растения и животного вообще не знает свершения как способа бытия и потому не может быть неисторической; не-история возможна лишь там, где свершение уже есть.

Именно не-история легче всего поддается объективации и научной фиксации. Поэтому объективность исторической науки, вопреки ее собственным притязаниям, еще не обеспечивает подлинной вести о свершении. Сама весть, принадлежащая истории как таковой, оказывается гораздо более таинственно с ней связанной, так что через одну лишь науку в эту связь проникнуть невозможно. Историческая наука при всей своей разработанности может оставаться замкнутой в сфере не-истории, тогда как подлинная история и ее весть коренятся в тайне самого свершения и требуют совершенно иного подхода, нежели объективирующее научное исследование.