Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 6)

§ 11. Человек как самость (Selbst).

На Кто-вопрос ответом служат «Я», «Ты», «Мы», «Вы». Все они суть самости (Selbst). Таким образом, человек есть самость. Но здесь Хайдеггер предостерегает: этот ответ, будучи правильным, может оказаться неистинным, если он утрачивает связь с направлением самого вопроса. Сказать «человек есть самость» как констатацию свойства — значит снова понять ответ как Что-определение, тогда как на деле он должен быть понят как отсылка вопрошающего к самому себе, как указание, что спрашивающий сам становится спрошенным.

a) «Я» определяется через самость, а не наоборот. Распространенная ошибка — сводить самость к «Я», полагая, что каждый из нас является самостью потому, что он есть «Я». В новоевропейской философии это «Я» (ego) со времен Декарта понимают как субъект, противостоящий объекту, как res cogitans, как сознание, разум, дух. Но такое сведение не просто ложно, а неверно даже формально. Каждый из нас есть не только Я-самость, но в равной мере и Ты-самость (в том числе и тогда, когда мы обращаемся к самим себе: «это ты сделал неверно»), и Вы-самость, и Мы-самость. Самость не есть исключительная характеристика «Я». Это основной порок новоевропейского мышления. Самость не определяется из «Я»; напротив, человек может быть «Я» лишь потому, что по своей сущности он есть самость.

b) «Вы» и «Мы» определяются через самость, а не через простую множественность. «Мы» не есть сумма отдельных «Я», равно как и «Вы» не есть сумма отдельных «Ты». Повторяя «я и я и я», я не выхожу за пределы самого себя. Даже говоря «я и ты и ты», я не осуществляю простого счета, а выражаю принадлежность (или противостояние) внутри некоторого отношения, например, отношения лектора и слушателей. «Вы» слушателей — это не сумма «ты», а изначальная принадлежность к аудитории; именно она делает возможным обращение к каждому как к «ты» внутри этого «вы». Численное прибавление есть необходимое, но недостаточное условие для перехода от «ты» к «вы». Более того, живые формы обращения (например, крестьянин, обращающийся к деду на «Вы») показывают, что «Вы» может выражать не множественность, а особое достоинство единственного лица. Даже уличная толпа или масса остается в своем роде самостью, а не просто совокупностью. Таким образом, и в «Мы», и в «Вы» решающим является не количество, а характер самости, который при этом не принадлежит преимущественно какой-то одной из этих форм.

c) Является ли самость родом для «Я», «Ты», «Мы», «Вы»? Напрашивается мысль, что самость есть общий род, а «Я», «Ты» и т.д. — его виды, подобно тому как «дерево» есть род для бука, дуба, березы. Однако это логическое отношение здесь не работает. Если я — «Я», то я как единичный случай не подпадаю исключительно под вид «Я»: я могу с таким же основанием сказать о себе «мы» или быть «ты» для другого, и наоборот. Один и тот же «экземпляр» принадлежит сразу нескольким видам, что для родо-видовой логики абсурдно. Это обнажает фундаментальную ограниченность привычной аристотелевской логики: она применима к вещам, растениям, животным, но не схватывает человека. Определять самость через род и вид значило бы втискивать ее в чуждую ей логику и, главное, снова уходить от Кто-вопроса, выставляя самость как наличный предмет, вместо того чтобы удерживаться в вопрошании, обращенном к самим себе.

§ 12. Самость и само-потерянность (Selbstverlorenheit).

a) Ложное вопрошание обусловлено само-потерянностью. На протяжении всего хода вопрошания обнаруживается постоянная тенденция соскальзывать с Кто-вопроса на Что-вопрос. Эта тенденция не случайна и не привнесена искусственно: за ней стоит скрытое сопротивление самой сущности человека. Мы не удерживаем Кто-вопрос, потому что по большей части не пребываем у самих себя, а вращаемся в само-потерянности и самозабвении. Поэтому вопрос о самости для нас непривычен, тягостен, жутковат. Способ, каким человек спрашивает о человеке, зависит от того, кто и как он сам есть. Само-потерянность, при этом, вовсе не означает отсутствия отношения к самости — подобно тому как обездоленные и лишенные наследства имеют острейшее отношение к собственности, желая ее захватить или разрушить. Даже в бегстве от себя, в поиске отговорок и занятости сохраняется, пусть и искаженное, отношение к собственной самости. Эта само-потерянность и есть глубинная причина того, почему подлинное спрашивание о самости так трудно.

b) Заключается ли в вопросе «Кто мы сами?» приоритет «Мы»? Формулировка вопроса «Кто мы сами?» избегает отождествления самости с «Я». Однако отсюда не следует, что «Мы» обладает безусловным приоритетом. В эпоху, называющую себя «Мы-временем», легко впасть в иллюзию, будто «Мы» как таковое уже гарантирует подлинность. Но «Мы» может быть и у разбойничьей шайки, и у кегельного клуба, и у взбунтовавшейся толпы. Как «Я» может замыкать и сужать самостное бытие, так и «Мы» способно его рассеивать, омассовлять и подстрекать. Ни «Я», ни «Мы» не имеют заранее установленного приоритета; все решается тем, достигается ли через них подлинное самостное бытие. Решающее для общности часто рождается не в самой общности, а в одинокой силе и строгости отдельного человека. Вопрос «Кто мы сами?» обладает уникальным свойством: он неизбежно захватывает самого спрашивающего. Как бы мы ни отнеслись к этому вопросу — всерьез или уклоняясь, — он всякий раз выносит о нас решение, делая нас либо более вопросительными, либо закоснелыми в самозабвении.

c) Внешняя и внутренняя идентификация «Мы». Попытка определить «Мы», которые здесь и теперь задают вопрос, наталкивается на трудности. Можно дать точные географические и астрономические координаты, указать дату вплоть до часа — эти определения будут верны, но они в равной мере подошли бы и к любому другому сущему (камням, животным), окажись они на нашем месте. Это внешнее описание не схватывает нас как самость. С таким же успехом можно собрать биографии и психологические характеристики — это будет внутреннее описание, но и оно не затронет наше бытие здесь и сейчас как самость. Ни внешняя, ни внутренняя идентификация не дают ответа на Кто-вопрос.

§ 13. «Мы есть народ» — в силу решения (Entscheidung).

В § 13, озаглавленном «"Мы есть народ" — в силу решения», Хайдеггер развивает мысль о том, что подлинное определение того, кто мы сами, не может быть получено через внешнее описание или объективирующую констатацию. Оно должно быть добыто из самого мгновения, из непосредственного свершения нашего бытия.

Конкретным примером такого определения служит выговаривание: «Мы — здесь». Когда мы произносим это, мы не просто описываем наличное присутствие нескольких человек в аудитории. Мы выговариваем себя как встроенных в образовательное событие этого университета, а через это — как подчиняющих себя его требованиям, как готовящих себя к определенным профессиям, как волящих эти профессии и, в конечном счете, как встроенных в порядок и волю государства. Государство же, в свою очередь, понимается здесь не как внешний аппарат, а как форма воли и господства народа над самим собой. Таким образом, выговаривая «Мы — здесь», мы сами вводим себя в принадлежность к народу, мы стоим в бытии народа, мы сами есть этот народ.

Существенно, что этот ответ — «Мы сами — это народ» — есть не констатация некоего заранее наличного факта, а событие, свершение. По своему речевому характеру он есть не описание, а последовательность решений, через которые мы проходим. Каждый отдельный человек принимает это решение в своей обособленности, сам за себя. Поэтому ни один из присутствующих не может проверить за другого, действительно ли тот решился или же просто бездумно поддакнул словам.

Важнейший момент заключается здесь в характере самого решения. Это решение не замыкает человека в изолированное «Я», не отбрасывает его назад к эгоизму. Напротив, оно расширяет его до самостного бытия (Selbst-Dasein) внутри образовательного события. Решаясь быть собой, человек именно через это перебрасывается за свои пределы, вперёд, в ту принадлежность, которой он в решении себя вверяет. Так, несмотря на то что в подлинном решении люди разделены самым глубоким образом — как только могут быть разделены люди, — между ними возникает скрытое созвучие, тайный строй совместности, делающий их действительным «мы».

Однако сразу после выдвижения этого тезиса встают серьёзные возражения, делающие необходимой более строгую проверку.

Во-первых, ответ получен слишком быстро и оттого кажется поверхностным. Возникает подозрение, что он порождён лишь мимолётным настроением и лишён надлежащего обоснования.

Во-вторых, ответ выглядит неверным по существу. Небольшая группа людей, собравшихся на лекцию, не может безоговорочно приравнивать себя ко всему народу. Такое отождествление выглядит либо высокомерной самонадеянностью, либо недостатком необходимой способности к различению.

В-третьих, даже если связь нашего самостного бытия с народом признаётся правомерной, напрашивается возражение грамматического и содержательного порядка: следовало бы сказать «мы — один из народов» (ein Volk), а не «мы — народ» (das Volk) в определяющем и единственном смысле.