Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 4)

a) Язык как предмет философии языка. Первое возражение заключается в том, что вопрос о сущности языка есть, по общему мнению, задача философии языка. Если принять этот взгляд, то наша попытка сделать язык темой логики означала бы, что философия языка становится преддверием логики. Но, утверждая, что эта задача относится к философии языка, мы, сами того не заметив, уже уклонились от поставленной задачи. Произнося такой приговор, мы уже вынесли определенное решение о сущности языка: а именно, что язык есть нечто такое, что может быть предметом философии языка. Мысль о «философии языка» возможна лишь в рамках определенного членения: ее отличают от философии религии, философии истории, философии государства, права, искусства и так далее. Все эти «философии» при этом располагаются рядом друг с другом как отдельные дисциплины внутри некоего всеобъемлющего понятия философии, которое заранее предопределяет их характер. Относя язык к ведению такой специальной дисциплины, мы с самого начала оказываемся в плену совершенно определенного его понимания. Вопрошание о языке тем самым, по сути, пресекается. Возможно, это просто предрассудок — считать, что язык, наряду с искусством, религией, государством, историей, представляет собой одну из обособленных областей, которую можно исследовать в рамках частной дисциплины. Может статься, что язык вовсе не является такой специальной областью, а есть нечто совершенно иное, о чем мы до сих пор не имеем даже понятия. Быть может, дело обстоит как раз наоборот: именно из достаточного понимания языка впервые возникает сама философия. Следовательно, нельзя с самого начала втискивать вопрос о языке в рамки философии языка.

b) Сужение логики через язык. Второе возражение касается оправданности столь широкого обращения к языку, если нашей целью является логика. Можно спросить: стоит ли вообще, имея в виду логику, столь пространно заниматься сущностью языка? Не погружаемся ли мы тем самым в некую специальную область знания, будь то филология или общее языкознание? Языкознание — это наука, которая напрямую не касается, скажем, медиков или историков, в то время как логика способна заинтересовать любого ученого и вообще всякого мыслящего человека. Есть опасность непозволительно сузить поле исследования, так что оно утратит свой всеобщий интерес и будет служить лишь полезным побочным размышлением для филологов. Такие сомнения, замечает Хайдеггер, естественны и в определенных границах оправданны, пока мы привыкли смотреть на мир сквозь призму факультетского деления наук. Однако этот взгляд правомерен лишь при допущении, что целое сущего может быть изначально доступно только на путях наук. Это допущение — заблуждение. В философии, если уж где-либо, этого заблуждения следует избегать. Философия ищет знание, которое предшествует всякой науке и возвышается над ней. Если мы с порога объявляем вопрос о сущности языка излишним с точки зрения юриста, несуразным с точки зрения естествоиспытателя, неважным с точки зрения медика или коварным с точки зрения филолога, то мы тем самым уже выносим суждение о языке и его сущности, даже не задав о нем вопроса. Такое поведение — вынесение приговора без предварительного основательного вопрошания — есть легкомыслие, а в данном случае — смехотворная претензия ограниченного рассудка на превосходство.

c) Вторичность языка: язык как средство. Но даже если отбросить эти обывательские оценки, в отношении вопроса о сущности языка остается нечто смущающее. Кажется, что этот вопрос захватывает нас не в нашем существе, а лишь по краю и на поверхности. Ведь язык очевидно есть лишь средство для взаимопонимания, орудие общения, инструмент для выражения; он — всегда лишь средство для чего-то другого, всегда нечто последующее, вторичное, оболочка и скорлупа вещей, но не само их существо. Так это выглядит. И хотя никто не станет отрицать, что дело обстоит именно так, из этого все же не следует, что тем самым сущность языка уже исчерпана или хотя бы задета.

d) Восприятие языка пред-образовано логикой. Наконец, последнее и самое серьезное затруднение. Допустим, мы всерьез намереваемся спросить о сущности языка, то есть не связывать себя заранее никаким его определением. Первое условие — язык должен быть нам понятен, чтобы мы могли его исследовать.

А где же язык нам наиболее осязаем? Казалось бы, надежнее всего он зафиксирован в словаре и расчленен в грамматике. Словесные формы и их разграничения (части речи, типы предложений и т.д.) даны нам именно грамматикой. Однако все это привычное нам членение языка само возникло из основных определений логики. Оно сложилось в ориентации на определенный язык (греческий) и определенный способ мышления, впервые пробивший себе путь в греческом бытии. Так мы оказываемся перед тем фактом, что та самая логика, для которой мы хотели создать преддверие через тематизацию языка, сама же исторически является местом происхождения нашего грамматического представления о языке. Наш вопрос о сущности языка ввиду логики превращается в безнадежное предприятие: мы движемся по кругу, поскольку всякий доступ к языку уже пред-определен логикой.

Собирая все сказанное воедино, Хайдеггер констатирует, что ясный, как казалось, замысел немедленно запутывается в величайших трудностях. Язык оттесняется в особую предметную область, которая кажется менее всеохватной, чем формальное мышление логики; он представляется чем-то вторичным, всего лишь средством выражения; а главное — само восприятие языка для нас всегда уже пред-сформировано господствующей логикой.

§ 6. Два способа вопрошания. Характер сущностного вопроса как пред-вопроса (Vorfrage) и три аспекта сущностного вопроса.

Столкнувшись с этими затруднениями, необходимо, по Хайдеггеру, глубже осмыслить само существо вопрошания. Вопрошание и вопрошание — не одно и то же. Подлинное, сущностное вопрошание обладает своей собственной дисциплиной, то есть строгостью. Это не безудержное сомнение и не простое провозглашение придуманных мыслей. Настоящее вопрошание движимо темным повелением, из которого оно возникает; тот, кто впервые ставит вопрос, не властен над ним, а сам становится лишь проводником для истории народа. Для обывателя в сфере знания острая воля к вопрошанию неудобна; для посредственности духа всякая длительная вопросительность немедленно становится подозрительной как разрушительная. Однако из этого не следует, что мерой подлинного и существенного является обыватель. Истинное вопрошание требует призвания, образования и длительного воспитания; ему нельзя научиться через красивые речи, оно упражняется лишь в самом вопрошающем выдерживании существенных вопросов.

Теперь необходимо вновь обратиться к вопросу о сущности языка, помня, что его превращение во всеобщую задачу ввергает нас во всевозможные сомнительности. Задача состоит в том, чтобы высвободиться из-под власти постоянно навязывающихся пред-мнений о языке, даже если это будет выглядеть как бегство от его сокрытой сущности и отступление. На деле необходим своеобразный отход назад — как разбег для далекого прыжка. Постепенного и непрерывного перехода от несущественного к существенному не существует; этот прыжок каждый должен совершить сам.

Всякий сущностный вопрос имеет характер пред-вопроса (Vorfrage), и его можно охарактеризовать в трех аспектах.

Во-первых, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он, подобно наступлению, прокладывает путь, пробивает просеку, впервые открывает некую область, чьи границы и размеры еще долго остаются неясными. Применительно к нашей теме это означает: куда мы, собственно, спрашиваем, вопрошая о языке? Где язык вообще находится, и каков способ его бытия? Действительно ли язык зафиксирован в словаре, или же он где-то еще?

Во-вторых, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он не только забегает вперед, к целому сущности, но и вопрошающим образом впервые извлекает, добывает определенные основополагающие черты этой сущности. Для языка это значит: что вообще относится к языку? Что делает его внутренне возможным? Что является его основой и где эта основа становится бездной?

В-третьих, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он не только устремлен вперед, но и пред-шествует каждому отдельному, конкретному вопрошанию в соответствующей области. Во всякой философии, во всяком языкознании, в любом акте речи и в любой человеческой установке уже невыговоренным образом всегда содержится определенный ответ на вопрос о сущности языка.

Таким образом, пред-вопрос имеет троякий смысл: он спрашивает, устремляясь вперед; он добывает первые основные черты; и он предшествует. В отличие от обычных вопросов, пред-вопрос принципиально никогда не может считаться разрешенным. Как только сущностный вопрос начинают считать улаженным, тут же начинается упадок и безграничное искажение смысла. Философствование, заключает Хайдеггер, есть не что иное, как постоянное пребывание-в-пути в этом пред-полье пред-вопросов.

Первая глава.

Вопрос о сущности языка.

§§ 7–9:

Хайдеггер начинает собственно разыскание сущности языка с вопроса о том, где язык находится. Попытка обнаружить язык в словаре приводит к выводу, что словарь — лишь хранилище мертвых остатков, а не сам живой язык. Тогда язык пытаются схватить как событие разговора, но и здесь его бытие ускользает: он не сводится ни к одновременному говорению всех, ни к отдельным актам речи. Наконец, ссылка на метафизическое определение человека как «живого существа, обладающего речью» заводит в круг: бытие языка хотят прояснить через бытие человека, но само бытие человека уже определено через обладание языком. Вместо того чтобы уклоняться от этого круга, Хайдеггер предлагает удерживаться в нем, всерьез принимая это кружение как философский водоворот.