Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 18)

Этот разговор не есть постоянное говорение. Он включает в себя и молчание (Schweigen) как равноисходный модус. Мы — разговор, поскольку боги обращаются к нам, ввергая нас в язык, а мы отвечаем, сказывая сущее, тем самым открывая его или утаивая. Но мы — разговор и тогда, когда боги молчат и их намеки отсутствуют. И мы — разговор даже тогда, когда мы вырождаемся в пустословие, ибо болтовня есть необходимое не-существо, принадлежащее к существу разговора.

Ключевым моментом является интерпретация «слышания друг друга». Это не следствие разговора как средства коммуникации, но его предпосылка. Способность слышать возникает из того, что каждый заранее «выставлен» в открытое сущее, что Бытие сущего как таковое уже затронуло его. Эта изначальная открытость есть то, что впервые делает возможным услышать другого. Подлинная общность вырастает не из взаимного обмена мнениями (так возникает лишь «общество»), а из предшествующей связи каждого с тем, что превышает его и предъявляет к нему безусловное требование. В качестве примера такой связи Хайдеггер приводит фронтовое товарищество, чьим истоком была не договоренность или общий энтузиазм, а то, что «близость смерти как жертвы заранее поставила каждого в одну и ту же ничтожность», создав тем самым пространство для безусловной сопринадлежности.

Таким образом, тезис «мы — разговор» резюмирует всю проблематику. Поэзия как праязык народа есть учреждение Бытия в слове. Вхождение в ее разговор — это не предмет эстетического вкуса, а решение, в котором на карту поставлено то, кем мы являемся в нашем историческом бытии: пребываем ли мы в подлинном разговоре, в молчании или скатываемся в пустую болтовню, уклоняясь от вопроса о нашем собственном существе.

Вторая глава. Основная настроенность поэзии и историчность бытия.

§§ 8–11 посвящен детальному анализу основной настроенности гимна «Германия» и ее связи с историческим временем и бытийным учреждением, что служит фундаментом для перехода к гимну «Рейн».

§ 8. Развертывание основной настроенности.

Данный параграф представляет собой поворотный пункт в истолковании гимна «Германия». Хайдеггер отказывается от предварительного, «внешнего» подхода к тексту и приступает к глубинному анализу того, что является подлинным истоком поэтического сказания. Этим истоком объявляется основная настроенность (Grundstimmung), которая не есть субъективное чувство, сопровождающее речь, но сама стихия, открывающая мир и определяющая характер бытия, учреждаемого в поэзии. Задача состоит в том, чтобы не описывать эту настроенность извне, а дать ей развернуться из самого поэтического слова.

а) Происхождение поэтического сказания из основной настроенности.

Первоначальное, поверхностное прочтение начала гимна («Nicht sie, die Seeligen...») было ошибочно истолковано как резкий, волевой акт «отказа» от старых богов. Хайдеггер корректирует это понимание. Решающее значение имеет слово «ja» в строке «Sie darf ich ja nicht rufen mehr». Оно не выражает упрямство или враждебность, а придает высказыванию характер окончательности и неизбежности. Речь идет не об отказе, а о тяжелой необходимости отречения (Verzichtenmüssen). Поэт признает, что сами боги «бежали» («Entflohene Götter!»), «день погас». Следовательно, ему отказано не в богах как таковых, а в самом призыве, в зове их. Это различие имеет фундаментальное значение.

Действительная природа этого начала раскрывается через анализ глагола «rufen» (звать). Поэт не просто не хочет звать, а именно «жаждет звать», и само это страстное желание зова есть способ удержания зовомого. Такой зов не является ни призывом приблизиться, ни попыткой обратить на себя внимание. Это зов, в котором зовущий впервые полагает вожделенное именно как удаленное, чтобы тем острее переживать лишенность его близости. Подобный зов есть выдерживание глубочайшего противоборства (Widerstreit) между открытостью готовности и отсутствием исполнения. Вынесение этого противоборства есть боль (Schmerz), страдание, поэтому зов неизбежно становится жалобой, плачем (Klagen): «ihr heimatlichen Wasser! jetzt mit euch / Des Herzens Liebe klagt». Это страдание зовущего проистекает и колеблется в основной настроенности всего произведения — в настроенности скорби (Trauer).

С самого начала Хайдеггер предостерегает от психологизирующего понимания этой скорби. Речь идет не о сентиментальности, не о бессильном самокопании, не об унынии или удрученности. Это не «душевный» (seelisch), а «духовный» (geistig) феномен. Отречение от призыва старых богов есть не слабость, а «решимость хотеть быть лишенным» (Entschiedenheit des Entbehrenwollens). Эта решимость проистекает из внутреннего превосходства святой скорби. Скорбь эта — «яснозрящее превосходство простой доброты великого страдания» (hellsichtige Überlegenheit der einfachen Güte eines großen Schmerzes). Как основная настроенность, она открывает все сущее в целом иным, сущностным образом.

б) Святость скорби и тройственная чистота бескорыстия.

Скорбь в гимне – не любое печальное чувство по отдельному поводу, это настроенность «святая» (heilig). Понятие «святого» у Гёльдерлина Хайдеггер раскрывает через ключевое определение из его теоретической работы «О способе действия поэтического духа». Святое означает «бескорыстное» (Uneigennützige), но не в смысле простой противоположности эгоизму, а в смысле чистоты, которая выводит за пределы любой полезности или бесполезности. Бескорыстное исключает всякую одностороннюю фиксацию.

Далее разбирается тройственная структура этой чистой бескорыстности, соответствующая трем аспектам любой настроенности как отношения: то, что настраивает (Stimmendes), то, что настроено (das Gestimmte), и само отношение между ними. Святая настроенность не одностороння ни по одному из этих трех направлений:

По отношению к своему «внутреннему основанию» она не затвердевает в упрямом своевластии (Eigenmächtigkeit), не становится глухой замкнутостью на себе.

По отношению к «предмету» она не теряет себя, безвольно растворяясь в нем.

По отношению к «связи» между основанием и предметом она не повисает в пустой неопределенности, не превращается в беспочвенное и безвольное колебание.

Истинная, чистая бескорыстность, а значит и святость, осуществляется лишь там, где все эти три аспекта равноисходно живы в свободном превосходстве осуществленной самоотдачи. Таким образом, святая скорбь есть не отрицание жизни, а высшая форма ее собранности и ясности.

в) Со-скорбие с родиной как силой земли.

Следующий шаг в анализе — понимание того, что скорбь поэта не замкнута в изолированном «я». Она есть со-скорбие (Mittrauern) с «родимыми водами» (heimatliche Wasser). Это не метафора и не акт психологического «вчувствования», когда субъект проецирует свои внутренние состояния на внешнюю природу. Напротив, поэт в своей скорби узнает свою глубинную принадлежность к Родине (Heimat), понятой не как географическое место рождения, а как «сила земли» (Macht der Erde), на которой и в согласии с которой человек «поэтически жительствует». Эта Родина сама настраивает поэта. Стояние-в-себе скорби есть одновременно и открытое стояние во власти того, что охватывает человека. Земля сама лежит «полная ожидания» под грозовым небом. В этой принадлежности к земле человек впервые испытывает себя как сущностно укорененного, а не как изолированное «эго», которое всему себя противопоставляет.

Здесь Хайдеггер радикально пересматривает традиционное представление о настроении. Настроения не находятся «в» субъекте как в некоем вместилище, откуда они затем «вкладываются» в объекты. Ложны обе крайности — как субъективистское понимание настроений как внутренних «переживаний», так и попытка вывести их из физиологического воздействия внешних вещей. Напротив, «мы, единые с сущим, переставлены в настроения» (wir sind, in eins mit dem Seienden, in Stimmungen versetzt). Настроения — это всепронизывающая, охватывающая сила, которая едина для человека и вещей. Положение о со-скорбии с водами — это не поэтическое украшение, а высказывание о фундаментальной сущности самого Бытия.

г) Реки как прокладыватели пути.

Особое значение «вод» в гимне проясняется через обращение к другим текстам Гёльдерлина, в частности к его замечаниям к фрагменту Пиндара «Das Belebende». Здесь речной дух (олицетворенный кентавром) трактуется как насильственно-творящая сила, которая на «изначально беспутной, вверх-растущей земле» прокладывает «путь и границу». С момента бегства богов земля стала бездорожной. Реки же в своем стремлении, в своей тоске ищут это русло, жаждут придать земле определенность. Следовательно, со-скорбие с «родимыми водами» — это соучастие в стремлении всей исторической, земной реальности немецкого бытия обрести новую форму и новый закон. Плач поэта с реками — это оплакивание богооставленности, которая оставила землю без пути, и одновременно тоска по новой колее, которая будет проложена грядущими богами.

д) Хранение божественности в отречении.

Из вышесказанного проясняется существо самого отречения. Строка «was will es anders / Das Heiligtrauernde?» содержит ответ, облеченный в форму так называемого риторического вопроса. Святая скорбь отрекается от старых богов, но именно в этом отречении она и сохраняет их божественность в неприкосновенности. Отпуская их как «умерших», поэт не дает им умереть второй смертью — смертью в профанирующей, насильственной близости, которая попыталась бы «пробудить» их неестественным образом. Отказ от зова есть единственно возможный способ удержания близости их божественности. «Где ушло самое любимое, там остается любовь, ибо иначе то, что ушло, вовсе не могло бы уйти». Таким образом, это отречение есть высшая форма верности.