Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 17)

г) Знание творящих о «не-времени».

Однако даже сами творящие, стоящие на вершинах, не обладают позитивным знанием этого часа. Они не могут его «датировать» или предсказать. Они знают лишь обратное — когда «время События Истинного» еще не настало. Гимн «Титаны» начинается со слов: «Nicht ist es aber / Die Zeit. Noch sind sie / Unangebunden. Göttliches trifft untheilnehmende nicht». Время еще не пришло, ибо люди еще «непривязаны» (unangebunden), они не являются «принимающими участие» (Theilnehmende). Это кажущееся противоречие (то поэт провозглашает отречение от старых богов как решение времени, то говорит, что время еще не настало) разрешается, если отказаться от плоского, логического сопоставления «мнений» и увидеть диалектику самого исторического свершения.

Ключевой момент здесь — различие между вопросами «что мы есть?» и «кто мы есть?». Повседневное сознание определяет человека через то, чем он постоянно занят, в чем он «принимает участие»: изготовление обуви делает человека сапожником, преподавание — учителем, публикация книг по философии — философом. Знание того, «что» мы есть по роду наших занятий и функций, не дает ответа на вопрос о том, «кто» мы есть в нашем бытии. Подлинное «участие» (Theilnahme), о котором говорит Гёльдерлин, не может быть сведено к деловой вовлеченности в ту или иную сферу сущего. Это участие не касается той или иной частности, оно конституирует само наше бытие (Dasein) в его отношении к Бытию и Небытию. Именно в этом фундаментальном участии заранее решается, как мы суть то, что мы делаем.

д) Участие в поэзии как условие вопрошания.

Это «участие» не определено заранее. Не сказано, к чему именно мы должны быть «привязаны». Но эта неопределенность и есть указание на его всеобъемлющий характер. Если задача поэзии — донести до народа «молнию богов», то это слово может затронуть нас только тогда, когда мы сами станем участниками поэтического разговора. Следовательно, первично не наше критическое суждение о поэзии, а наша открытость ей. Мы не понимаем поэзию, если меряем ее нашим случайным «лучшезнанием» и тем самым мним себя ее господами. Мы сами выключаем себя из поэтического как из основоустройства исторического бытия, если через поэзию не дадим вопросу «кто мы?» впервые стать в нашем существовании подлинно вопрошаемым вопросом — таким, который мы действительно задаем и выдерживаем на протяжении всей нашей короткой жизни. Таким образом, § 6 закладывает фундамент для дальнейшего размышления, связывая в неразрывный узел проблему самопознания, исторического времени и поэзии как сферы, в которой только и может быть поставлен и разрешен вопрос о нашем собственном существе.

§ 7. Языковой характер поэзии.

Данный параграф посвящен разрешению фундаментального противоречия, которое неизбежно возникает после уяснения сущности поэзии как учреждения Бытия. Если поэзия обладает столь могущественной, бытийной силой, то каким образом это совместимо с ее кажущейся «всего лишь» языковой природой? Не оказывается ли слово, сказание, чем-то эфемерным и бессильным перед лицом грубой «действительности»? Ответ, согласно Хайдеггеру, требует полного переосмысления самой сущности языка, которое преодолевает его инструменталистское понимание как средства коммуникации и выражения. Это переосмысление осуществляется через обращение к тому, как язык понимал сам Гёльдерлин.

а) Язык как «опаснейшее из благ».

Первое и важнейшее определение языка у Гёльдерлина — это «der Güter Gefährlichstes», опаснейшее из всех благ, которые даны человеку. Эта характеристика взята из фрагмента, где говорится о фундаментальном положении человека посреди сущего — о его свободе, власти повелевать, творить и разрушать. Человек здесь понимается не как одно из многих живых существ, а как «свидетель Бытия» (Zeuge des Seyns), выставляющий себя в средоточие крайних противоборств. Именно в языке и через язык человек отваживается войти в Бытие, в сферу открытости сущего. Язык не описывает уже открытый мир, но есть само событие этого изначального раскрытия. Но в силу этого он же является и возможностью сокрытия, и в первую очередь — той его господствующей разновидности, которой является видимость (Schein).

Таким образом, язык опасен не потому, что он ставит человека в какую-то конкретную, извне приходящую угрозу, а потому, что он впервые создает и поддерживает открытой саму возможность угрозы Бытию со стороны Небытия. Это «опасность опасностей». Там, где нет языка (как у растения или животного), там, несмотря на наличие жизни, нет ни открытости Бытия, ни, соответственно, пустоты Ничто. Язык двуостр и двузначен: он одновременно помещает человека в зону высочайшего обретения и держит его в сфере глубочайшего падения.

б) Неизбежность упадка языка. Сущность и не-сущность.

Второй аспект опасности языка связан с его внутренней динамикой, с законом его бытийного свершения. Хайдеглер обращается к другому фрагменту Гёльдерлина, где проводится различие между «первородными плодами» (Erstlinge) языка, то есть творческим, учреждающим сказыванием поэта, и неизбежным процессом их «обытовления», становления всеобщим и повседневным. Чтобы стать достоянием смертных, плод должен сперва сделаться «общим» и «повседневным». Это означает, что изначальная, обосновывающая Бытие речь с самого начала несет на себе печать роковой неизбежности упадка, расплющивания в затертую болтовню (Gerede). От этого не может укрыться ничто, ибо болтовня создает опаснейшую иллюзию: видимость того, что в ее способе сказывания сущее действительно схвачено и понято.

Следовательно, опасность языка имеет сущностно двойную структуру: это, во-первых, опасность высшей близости к богам и чрезмерного уничтожения их молнией, а во-вторых, опасность плоского отвращения и запутывания в истертой болтовне и ее видимости. Обе эти противоположные опасности — от существа и от не-существа языка — сопринадлежны друг другу, и именно их внутреннее единство возводит опасность языка на высшую ступень. Поэзия есть праязык народа, исходная форма этого сказания. Но и она подвластна упадку, становясь сперва подлинной, а затем и дурной «прозой», и, наконец, пустословием. Вся традиционная научная рефлексия о языке исходит именно из этой, упадочной формы и рассматривает поэзию как «исключение», тем самым переворачивая все с ног на голову.

в) Язык и «насильственные отношения» человека к сущему.

Третий аспект раскрывает соотнесенность характера языка и способа бытия человека. Язык не есть нейтральный инструмент выражения для любого содержания. Способ, каким говорит человек, определен тем основополагающим отношением (Grundstellung), в котором он стоит к сущему в целом. В «Примечаниях к Эдипу», анализируя трагедию Софокла, Гёльдерлин показывает, что Эдип в своей необузданной жажде знания «перетолковывает оракула до бесконечности», и в конце концов его дух «подпадает под грубую и простоватую речь своих слуг». В этом контексте Гёльдерлин высказывает фундаментальный тезис: «Потому что такие люди стоят в насильственных отношениях, то и язык их говорит, почти на манер фурий, в более насильственной связи». Эта «насильственная связь» языка не есть следствие грубости стиля, но выражение того, что человек в своем противостоянии насильственно-властному несет и направляется языком, который сам обладает этим характером бытия. Язык есть не выражение, а само средоточие «разбирательства» (Aus-ein-ander-setzung) Бытия и Небытия.

г) Язык как защита от бога.

Четвертый аспект парадоксально разворачивает защитную функцию языка. Если в предыдущих тезисах язык представал как то, что подставляет человека под молнии богов, то в «Примечаниях к Антигоне» он рассматривается как «великое подспорье» для души, которая «на высшем сознании избегает сознания» и, прежде чем бог действительно схватит ее, «встречает его дерзким, часто даже богохульным словом». Этим она сохраняет «святую живую возможность духа». Язык выступает как необходимый заслон, который позволяет смертному вынести близость Божественного, не будучи им испепеленным.

д) Поэзия и язык как основоустройство исторического бытия.

Из всего вышесказанного делается вывод: язык не есть нечто, что человек имеет среди прочих своих способностей; напротив, язык есть то, что «имеет» человека, определяя его бытие от самого основания. Следовательно, языковой характер поэзии обретает совершенно иное значение. Поэзия — это не облачение переживаний в слова, а привилегированное событие внутри языкового события как такового. Поэтическое и есть основоустройство исторического бытия. Нельзя сперва определить бытие человека, а затем «наделить» его языком; изначальная сущность его Бытия есть сам язык.

е) Бытие человека как разговор. Способность слышать и говорить.

Кульминацией этого размышления становится центральный тезис Гёльдерлина: «Viel hat erfahren der Mensch. / Der Himmlischen viele genannt, / Seit ein Gespräch wir sind / Und hören können voneinander». Хайдеггер подвергает это высказывание тщательному анализу, предостерегая от его формально-логического, дефиниторного понимания в духе «человек — это разговорное существо». Решающим является слово «Seit» («C тех пор как»). Это указание на историчность: мы не всегда были и не всегда являемся разговором. Это свершение, имеющее свое начало во времени — времени народов.