Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 16)

В третьей строфе появляется новая фигура — «Муж» (Der Mann). Он смотрит на Восток, и его «движут многие перемены». Этот «Муж» обладает не частным, личностным взглядом, а пророческим, объемлющим целое истории и пространства. Он видит то, что недоступно обыденному зрению: от Инда через Парнас и Италию до Альп. Он также является тем, кто видит Орла и слышит его речь. «Муж» здесь — не просто персонаж, а сама позиция поэтического восприятия, установка на внемлющее созерцание судьбы.

Центральным событием становится явление и речь Орла (Adler). Именно Орел произносит слова, обращенные к «Девочке» — к Германии. С четвертой строфы и до самого конца гимна голос Орла становится доминирующим, а «Муж» превращается в слушающего. Таким образом, внутри стихотворения возникает иерархия речи и слушания.

Решающим моментом является то, о чем говорит Орел. Его речь посвящена языку. Орел напоминает Девочке о «цветке уст», который был ей оставлен, о ее одинокой речи и о «полноте золотых слов», посланных ею с потоками. Он призывает ее: «О, назови, дочь ты священной Земли! / Единожды мать». Но этот призыв к именованию тут же сопровождается противоположным требованием: само сказанное, истинное, должно оставаться «невысказанным». Таким образом, разговор внутри стихотворения есть разговор о языке, его возможностях и границах, о сути именования как одновременного раскрытия и сокрытия.

Из этой смены говорящих инстанций (автор, «я», «мы», «Муж», Орел) и из того, что все они говорят о языке, рождается ключевая метафора § 5 — «вихрь разговора» (Wirbel des Gesprächs). Стихотворение более не является плоским текстом с плоскостным же смыслом. Оно превращается в динамическую языковую структуру, которая «закручивается», вовлекая в себя. В этом вихре речь постоянно переходит от одного говорящего к другому, и то, что говорится, становится предметом нового говорения.

Этот вихрь, по утверждению Хайдеггера, не позволяет оставаться в спокойной, удобной позиции наблюдателя, который извне «разглядывает» текст как некий «наличный» объект. Он подхватывает и увлекает. Войти в смысл гимна означает не описать его со стороны, а «войти в движение» этого вихря. Первый шаг к этому — выйти из оцепенения и признать, что наша привычная позиция читателя уже поколеблена.

Для наглядной демонстрации этой динамики Хайдеггер предлагает обратить внимание на начала строф, каждое из которых маркирует новую стадию и новую позицию речи в вихре:

Строфа I — отречение в форме «я-речи».

Строфа II — обращение «Entflohene Götter!» и одновременный переход от «я» к «мы».

Строфа III — констатация видимого и переход к «Мужу» как к тому, кто смотрит и слышит.

Строфа IV — Орел ищет Жрицу, переход к речи самого Орла.

Строфа V — речь Орла о языке и молчаливой речи Девочки.

Строфа VI — призыв Орла к именованию, которое должно оставлять неназванным.

Строфа VII — указующее пред-называние того, что должно быть сказано несказанным.

Каждая новая строфа не просто добавляет содержание, но «поворачивает» весь вихрь, создает новое место внутри его вращения.

Однако кажущаяся отстраненность этого разговора ставит под вопрос его релевантность для современного человека. Может ли эта речь, это отречение от старых богов, всерьез задеть нас сегодня, когда мы давно «покончили» с эллинством и гуманизмом? Не является ли оно лишь историческим свидетельством о личной драме Гёльдерлина? Хайдеггер отвечает на это контрвопросом, который становится центральным нервом всего параграфа и подготовкой к последующему размышлению: «Знаем ли мы, кто мы?». Без ответа на этот вопрос любое наше суждение о том, что нас касается, а что нет, является неправомерным. Мы не знаем, где взять ответ, и не знаем даже, как правильно спрашивать. Следовательно, мы не имеем права скоропалительно заявлять, что слова поэта «говорят мимо нас». Напротив, именно через вхождение в этот вихрь разговора, возможно, и откроется путь к нашему собственному существу. Мы не понимаем поэзию, если меряем ее нашим случайным самодовольством; мы сами должны быть вопрошены ею.

§ 6. Определение «мы» из горизонта вопроса о времени.

Данный параграф продолжает и углубляет вопрос, поставленный в конце предыдущего: «Кто мы?». Хайдеггер утверждает, что ответ на этот вопрос не может быть дан изнутри повседневного самосознания. Он требует смены горизонта, а именно — обращения к проблеме времени, которое понимается здесь не в расхожем, хронологическом смысле, а как основополагающая структура исторического бытия народа. Без прояснения этого понятия невозможно понять, к кому, собственно, обращена поэзия Гёльдерлина и что значит «мы» в контексте его гимна.

а) Исчислимое время индивида и изначальное время народов.

Отправной точкой служит констатация фундаментальной ограниченности нашего знания о времени. С одной стороны, существует легко обозримое и исчислимое время жизни отдельного человека, ограниченное датами рождения и смерти. Мы можем «видеть и считать число наших годов». Однако это время единичной жизни — лишь малая и притом несамостоятельная часть иного, большего времени — времени народов. Гёльдерлин в стихотворении «К немцам» ставит риторический вопрос, обнажающий эту пропасть: «Wohl ist enge begränzt unsere Lebenszeit, / Unserer Jahre Zahl sehen und zählen wir, / Doch die Jahre der Völker, / Sah ein sterbliches Auge sie?». Годы народов, их судьбоносная длительность, сокрыты от смертного глаза. Более того, даже тот, кто в страстном порыве пытается выйти за пределы собственного, узкого времени, оказывается в трагическом положении: он «печалясь, медлит... на холодном берегу возле своих и никогда не познаёт их». Подлинное историческое время народа — это не предмет знания, а то, что ускользает от прямого схватывания.

Этот разрыв между временем индивида и временем народа имеет прямое следствие для понимания поэтического слова. Когда поэт в начале гимна говорит «Nicht sie...», это не является субъективной реакцией на культурную моду, а представляет собой «временное решение» (Zeitentscheidung), совершающееся в горизонте изначального времени народов. Поэтому наше обывательское суждение о том, что эта тема нас «больше не касается», базируется на незнании того, в каком времени мы сами находимся. Мы не знаем «мирового часа» (Weltstunde) нашего народа и, следовательно, не знаем, «кто мы» в нашем собственном, временно-историческом бытии. Любая попытка оценить актуальность поэтического высказывания, исходя из сиюминутной ситуации, объявляется не только поверхностной, но и не имеющей на то полномочий.

б) Историческое время народов как время творящих.

Чтобы приблизиться к пониманию этого неведомого нам времени, Хайдеггер обращается к тому, что Гёльдерлин говорит о его существе. Историческое бытие народов, их восхождение, расцвет и закат, проистекает из поэзии, из которой, в свою очередь, рождается подлинное знание (философия), а из них обоих — государственное устроение бытия народа. Поэтому изначальное, историческое время — это время «творящих» (die Schaffenden): поэтов, мыслителей и основателей государств. Именно они, а не политики или функционеры в обычном смысле, основывают и обосновывают историческое бытие народа.

Время этих творящих обладает особым качеством. В стихотворении «Матери-Земле» оно уподобляется горному хребту, который, «высоко вздымаясь, тянется от моря до моря над землей». Это не равномерное, плоское течение одинаковых мгновений, а мощное, волнистое движение, обладающее собственной динамикой и собственным законом. В гимне «Патмос» эта же мысль выражается через образ «вершин времени» (Gipfel der Zeit): «Drum, da gehäuft sind rings / Die Gipfel der Zeit...». Эти вершины, на которых обитают творящие, находятся в парадоксальной близости друг к другу. Поэты, мыслители и законодатели, разделенные безднами своих уникальных призваний, оказываются ближе друг другу, чем люди на плоской равнине повседневности, которые легко и часто «сходятся вместе». Их близость конституируется самой пропастью между ними.

в) Понятие вечности и «сущностно долгое время».

Из этого понимания времени проистекает и особое понимание вечности у Гёльдерлина, которое разрывает с двумя классическими метафизическими моделями. Одна из них представляет вечность как «sempiternitas» — бесконечное продолжение времени, дурную бесконечность одного «теперь» за другим. Другая, более глубокая, трактует ее как «aeternitas» — «nunc stans», неподвижно стоящее «теперь», вечное настоящее. Обе эти концепции, по Хайдеггеру, неспособны помыслить гёльдерлиновский опыт времени.

Для Гёльдерлина боги, само Божественное — это не нечто вневременное, а, напротив, «nichts als Zeit» (не что иное, как время). В этом контексте вводится ключевое понятие «сущностно долгого времени» (die wesenhaft lange Zeit). Это время радикально отличается от повседневной «долготы», которая переживается как скука (Langeweile). Скука — это пустое, томящее промедление, от которого стремятся избавиться с помощью развлечений, «убивая время». Напротив, время на «вершинах» наполнено неотступным, деятельным ожиданием и хранением. Эта длительность не прозябается, а «завоевывается и в выжидании сберегается». В этой сущностной долготе совершается подготовка к событию Истинного (das Wahre), которое не приходит «по заказу» за одну ночь, а требует многих человеческих жизней и поколений. Лишь в этом напряженном, долгом бодрствовании однажды («Einsmals») происходит то, что в гимне «Германия» названо явлением Истины.