Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 15)

Решающий вердикт, выносимый этой модели, гласит: все подобные трактовки могут быть «правильными» (richtig), но они не являются «истинными» (wahr). Эта мыслительная установка «глубоко бессущностна» (tief unwahr und wesenlos). Ее корни — не в случайной неспособности отдельных мыслителей, а в самом способе бытия человека Нового времени. Эта установка характеризуется как «либеральная» (liberalistisch), поскольку она принципиально ставит себя вовне того, о чем мыслит, превращая поэзию в простой, наличествующий объект рассмотрения, в «явление» среди других явлений. Такая установка господствует в искусствоведении и истории духа, и даже творчество Ницше, по мнению Хайдеггера, во многом пало жертвой именно этого способа мышления.

Таким образом, тривиальные представления (стихотворение — не просто красивый языковой объект; поэзия — не процесс изготовления стихов; поэзия — не выражение переживаний) отвергаются, но их преодоление не ведет автоматически к позитивному знанию сущности. Сущность поэзии, утверждает Хайдеггер, нельзя схватить в дефиниции; она должна быть сначала опытно пережита, но для этого опыта требуется предварительное наставление.

б) Происхождение слова «dichten».

В поисках путеводной нити Хайдеггер обращается к этимологии. Немецкое слово «dichten» происходит от древневерхненемецкого «tithon», которое родственно латинскому «dictare» — усиленной форме глагола «dicere» (говорить). «Dictare» означает: нечто настойчиво говорить, диктовать, составлять, оформлять в языке — будь то сочинение, отчет, жалоба или песня. Таким образом, первоначально «dichten» означало просто «языково оформлять» и не имело специального отношения к «поэтическому». Это ограничение значения появилось лишь в XVII веке. Равным образом, и греческое слово для поэзии, «ποίησις», означает просто «делание», «изготовление», что является еще более общим понятием. Следовательно, сама этимология не дает прямого доступа к сущности поэтического.

Тем не менее, в корне слова скрыт более глубокий смысл. Латинское «dicere» этимологически родственно греческому «δείκνυμι», что означает «показывать» (zeigen), делать нечто зримым, открытым, и притом особым, указующим образом (auf dem Wege eines eigenen Weisens). Отсюда выводится предварительное, рабочее понимание: поэзия есть «сказывание в образе указующего раскрытия» (Sagen in der Art des weisenden Offenbarmachens). Это не дефиниция, а лишь вспомогательное указание (Fingerzeig), которое должно помочь понять то, что сам Гёльдерлин говорит о поэте и поэзии в пору своего наивысшего творчества.

в) Поэзия как принятие намеков богов.

Центральный тезис Хайдеггера заключается в том, что Гёльдерлин в своей зрелой поэзии является «поэтом поэта», чья единственная забота — сама поэзия. Приводится ряд свидетельств, радикально разрывающих с психологической трактовкой творчества. В стихотворении «Как в праздничный день...» (Wie wenn am Feiertage...) о поэтах говорится, что им надлежит «с непокрытой головой стоять под Божьими грозами» и «луч самого Отца, его самого, собственной рукой / Схватить и, в песнь окутав, / Небесный дар народу передать». Поэт здесь предстает не как мастер переживаний, а как тот, кто, будучи беззащитным и отданным во власть стихии, ловит молнии божества и, заклиная их в слово, передает дальше.

Эта же мысль подтверждается письмом к Бёлендорфу, где Гёльдерлин говорит о своем избранном знаке Бога — о «благословляющих молниях», которые «старый святой Отец» шлет из облаков. Он сравнивает себя с Танталом, которому от богов досталось больше, чем он способен переварить, и говорит о безумии и безбожии искать путь, который был бы «защищен от всякого нападения». Подлинное существование поэта — это риск и незащищенность.

Гроза и молния — это язык богов, «намеки» (Winke). В стихотворении «Руссо» Гёльдерлин прямо говорит: «...и намеки суть / Искони язык богов». Поэзия, таким образом, есть принятие этих божественных намеков и их дальнейшая передача народу, или, с другой стороны, это введение самого бытия народа в сферу действия этих намеков. Здесь Хайдеггер раскрывает феноменологию «намека», отграничивая его от знака. Намек — это не просто указание на наличие предмета. При прощании намек удерживает близость при растущем отдалении; при встрече он, наоборот, делает явным еще сохраняющуюся даль внутри осчастливливающей близости. Боги же намекают просто тем, что они есть.

г) Поэзия как учреждение Бытия.

Кульминацией этого размышления становится строка из стихотворения «Воспоминание»: «Was bleibet aber, stiften die Dichter» («Что пребывает, то учреждают поэты»). Поэзия, следовательно, есть «учреждение» (Stiftung) — действенное, бытийное обоснование пребывающего. Поэт — не просто творец прекрасных вымыслов, а «основатель Бытия» (Begründer des Seyns). То, что в повседневности называют действительным, в этом свете может оказаться недействительным. Когда поэт вкладывает намек богов в основание языка народа, он тем самым «учреждает» в историческом бытии этого народа само Бытие, вносит в него руководство и предназначение.

д) Видимость и бытие поэзии.

Однако эта высокая миссия сокрыта под обликом повседневности. В письме к матери, написанном в период начала его великого творчества, Гёльдерлин называет поэзию «невиннейшим из всех занятий» (diss unschuldigste aller Geschäfte). Хайдеггер подчеркивает, что этот облик (Anschein) не есть ложь, а принадлежит самой сущности поэзии так же, как долина принадлежит горе. Поэт — и «невинный», и «поражаемый молниями». Этот контраст между видимостью и бытием (Anschein und Sein) составляет саму структуру его существования. Поэтому поэтов «по видимости» много, а «в истине» — единицы.

е) Поэзия — не заслуга, а выставленность в Бытие.

Из этого следует, что поэзия не может быть понята ни как выражение душевных переживаний, ни как культурное достижение человека. Хайдеггер приводит строки из позднего стихотворения: «Voll Verdienst, doch dichterisch wohnet / Der Mensch auf dieser Erde» («Полон заслуг, но поэтически жительствует / Человек на этой земле»). Все, что человек производит и совершает, — это его «заслуги». Но его подлинное «жительствование», его бытие-вот (Da-sein) — не заслуга, а нечто иное, оно «поэтично». Это не украшение жизни, а «выставленность в Бытие» (Ausgesetztheit dem Seyn), основное событие (Grundgeschehen) человеческой истории. Из этого поэтического жительствования можно выпасть, но это не отменяет его сути.

ж) Двусмысленность поэтического и мыслительного сказания.

Наконец, Хайдеггер указывает на принципиальную двусмысленность, заложенную в сущности поэзии как таковой: она одновременно и «невиннейшее», и «ужаснейшее» занятие. Эта двусмысленность переносится и на само поэтическое сказание. Слова поэта звучат так же, как слова обыденной речи, но, по сути, являются совершенно иным. Аналогичная двусмысленность, хотя и не тождественная, присуща и мыслительному сказанию философии. В подлинной философской лекции решающее значение имеет не то, что прямо высказывается, а то, что «умалчивается» (erschwiegen wird) в этом сказании. Можно слушать и записывать философскую речь, но постоянно «прослушивать» ее суть. Это не случайная ошибка восприятия, а структурная возможность «сущностного ослышания». В отличие от науки, где важна непосредственная передача информации, философия требует такой строгости понятия, которая позволяет сказыванию одновременно и умалчивать о самом важном. Поэтому простое повторение или заучивание стихотворения еще не означает поэтического «со-говорения» (mitsagen) поэзии.

§ 5. Вопрос о «мы» в вихре разговора.

Данный параграф посвящен анализу фундаментальной структуры поэтического высказывания в гимне «Германия». Хайдеггер отходит от традиционного представления о стихотворении как о монологе автора и раскрывает его как многослойное, динамическое языковое событие, как «разговор» (Gespräch), в котором меняются говорящие инстанции и уровни речи. Этот разговор обладает центростремительной силой, образуя «вихрь» (Wirbel), который вовлекает читателя или слушателя, лишая его удобной, отстраненной позиции наблюдателя.

Параграф начинается с кажущегося простым, но на деле решающего вопроса: «Кто здесь говорит?». Обыденный ответ — что в стихотворении говорит его автор — признается поверхностным и недостаточным. Хайдеггер прослеживает трансформацию говорящего на протяжении первых строф гимна, чтобы показать, как монологическая речь сменяется сложной полифонией.

Первоначально в гимне звучит отчетливое «я» (Ich). Это «я» совершает акт отречения от старых богов: «Nicht sie, die Seeligen... / Sie darf ich ja nicht rufen mehr... / doch will ich bei ihm bleiben» (V. 1-11). Это «я» говорит с определенной позиции, выражая свою волю и свое решение. Казалось бы, перед нами классическое лирическое «я» автора. Однако эта иллюзия устойчивого субъекта речи быстро разрушается.

Уже к концу второй строфы «я» переходит в «мы» (Wir). «Uns Zweifelnden» — говорит текст о «нас, сомневающихся», о тех, кто ощущает «тени тех, что были». Это «мы» уже не является просто суммой индивидуальностей, а обозначает общность исторического, судьбоносного опыта — опыта богооставленности, сомнения и ожидания. Более того, «я» исчезает как таковое после 19-го стиха, растворяясь в более широком контексте бытия.