Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 14)

Если подходить к гимну «Германия» с такой меркой, то образ родины как «мечтательной девушки», говорит Хайдеггер, может показаться чрезмерно «романтичным» и «негероическим», особенно на фоне таких монументальных символов, как Germania с Нидервальдского памятника. Более того, в последних строках гимна говорится, что Германия дает «беззащитный совет» (wehrlos Rath) народам и царям. Из этого прямым ходом, казалось бы, следует пацифизм поэта, его призыв к беззащитности и даже одностороннему разоружению, что «граничит едва ли не с государственной изменой». Эта политическая оценка легко находит «подтверждение» в биографии: Гёльдерлин, будучи «жизненно неспособным», нигде не мог «пробиться», метался с одной должности домашнего учителя на другую и не достиг даже звания приват-доцента.

Такой подход, по Хайдеггеру, не просто поверхностен, но глубоко ложен. Его ошибочность коренится в самой презумпции судить о поэте, исходя из внешних обстоятельств жизни и отдельных, вырванных из контекста слов. Чтобы опровергнуть эту ложную картину «слабого» поэта, приводятся два фрагмента из его писем, которые раскрывают понимание жертвенности, долга и мужества самим Гёльдерлином.

Первый фрагмент — из письма к брату от 1 января 1799 года. В нем поэт, далекий от пацифистской расслабленности, говорит о величайшей серьезности человеческого предназначения и готовности к самому решительному действию. Он призывает к тому, чтобы слова о человечности стали не легкомысленной фразой, а источником правдивости и терпимости, после чего добавляет: «и если царство тьмы захочет ворваться с насилием, то мы бросим перо под стол и пойдем во имя Божие туда, где нужда больше всего и где мы нужнее всего».

Второй фрагмент — из письма к другу Нойфферу от 3 июля 1799 года. Здесь Гёльдерлин говорит о «красивой жертве необходимости», которую он и его друг могут принести, если их призовет «поистине святой долг», отрекшись в такое время от любви к музам.

Эти свидетельства с неопровержимой силой показывают, что поэт, писавший о «беззащитном совете», был в то же время человеком абсолютного личного мужества, для которого поэзия и гражданское служение не исключали, а парадоксальным образом дополняли друг друга. Следовательно, метод выведения «мировоззрения» из изолированных поэтических образов и внешних биографических фактов, заключает Хайдеггер, не просто поверхностен, а «в корне пагубен». Тем самым заканчивается предварительный критический обзор ложных путей приближения к стихотворению.

§ 3. Вхождение в область власти поэзии.

Этот параграф знаменует собой решительный поворот в методе работы с гимном. Предыдущее, предварительное ознакомление со стихотворением, даже доведенное до мельчайших подробностей, не может считаться подлинным пониманием. Хайдеггер проводит принципиальное различие: одно дело — «познакомиться со стихотворением» (ein Gedicht kennenlernen), и совсем другое — «стоять в области власти поэзии» (im Machtbereich der Dichtung stehen). Простое наличие текста как объекта для анализа должно быть преодолено. Стихотворению надлежит преобразиться и раскрыться как поэзия, то есть как действующая, бытийная сила.

Обыденное, повседневное отношение к поэзии характеризуется потребительским и распорядительным подходом: стихотворение может извлекаться в часы досуга как мимолетная духовная подмога, либо же оно становится предметом кабинетного анализа наравне со средневековыми папскими грамотами, гражданским кодексом или подопытными животными. Во всех этих случаях именно человек распоряжается стихотворением (schalten und walten da wir mit dem Gedicht). Задача же, которую ставит Хайдеггер, прямо противоположна: необходимо добиться того, чтобы поэзия воцарилась над нами (die Dichtung über uns walten), чтобы наше собственное существование (Dasein) стало жизненным носителем ее власти.

Сразу же возникает фундаментальный вопрос: как это возможно в современную эпоху, когда бытие определяют совершенно иные, грубые и осязаемые «реальности»? Стихотворение, особенно лирика, кажется чем-то эфемерным, лишенным сопротивления и прочности, чему нет места в мире. Роскошное издание лирики в кожаном переплете с золотым обрезом может быть приятным, но это не то пространство, где обитает поэзия. Хайдеггер переворачивает перспективу: возможно, дело вовсе не в самом стихотворении, будто бы утратившем силу. Причина может корениться в нас самих — в том, что мы утратили саму способность к опыту (Erfahrungskraft), в том, что наше существование настолько увязло в повседневности (Alltäglichkeit), что оказалось выброшенным из всякой сферы власти искусства.

Это состояние требует беспощадной проверки. Особенно если верно, что историческое бытие народов укоренено в поэзии, и что даже в их великом закате, а не просто в жалком прозябании, все еще действует поэзия. В подтверждение этой мысли приводится фрагмент из Гёльдерлина: поэты чаще всего образовывались к началу или к концу мировой эпохи. «С пением народы поднимаются из неба своего детства в деятельную жизнь, в страну культуры. С пением они возвращаются оттуда обратно в изначальную жизнь. Искусство есть переход из природы к образованию, и из образования к природе».

Эта мысль углубляется ссылкой на роман «Гиперион». В нем утверждается, что первое дитя человеческой, божественной красоты — это искусство. В искусстве божественный человек омолаживает и повторяет самого себя. Через это самосотворение человек дал себе своих богов, ибо «вначале человек и его боги были Одно». Более того, поэзия определяется как начало и конец философии: как Минерва из головы Юпитера, так и философия рождается из поэзии бесконечного божественного бытия, и в конце концов все непримиримое вновь сходится в ее таинственном источнике. Если поэзия есть такая мощь, то вопрос о том, как народ относится к ней, есть не эстетический, а бытийный вопрос: он означает вопрос «как обстоит дело с самим этим народом?».

Вхождение в сферу власти поэзии не может быть пассивным актом наслаждения. Оно описывается как борьба (Kampf). Лишь через борьбу, подобно тому, как сам поэт становится и господином, и слугой своего творения, можно завоевать пространство поэзии, выйдя за пределы просто наличествующего текста. Эта борьба за поэзию в стихотворении есть, по своей глубинной сути, борьба против самих себя (Kampf gegen uns selbst). Мы ведем ее постольку, поскольку повседневность нашего существования выбросила нас из поэзии, оставив «слепыми, хромыми и глухими» на берегу, неспособными ни видеть, ни слышать, ни ощущать волнение моря.

Эта борьба против себя не имеет ничего общего с самокопанием или моральным самобичеванием. Она есть не что иное, как «рабочий процесс прохождения сквозь стихотворение» (arbeitende Durchgang durch das Gedicht). Суть этого процесса не в том, чтобы, уничтожив звуковую и ритмическую плоть стиха, извлечь из него некий абстрактный «духовный смысл» и свести его к голой истине. Напротив, чем могущественнее становится власть поэзии, тем неотступнее и захватывающе действует само сказание слова. Разница лишь в том, что мы перестаем воспринимать язык как инструмент, которым мы владеем, подобно автомобильному гудку. В грубом и точном смысле, не мы имеем язык, а язык имеет нас. Стихи Гёльдерлина, в отличие от обиходных вещей, которые от употребления истираются и пустеют, с годами становятся лишь неисчерпаемее, больше и чуждeе.

В заключение делается необходимый технический, но важный для дальнейшего понимания шаг: указывается на две текстологические проблемы, касающиеся разночтений в гимне «Германия». Хайдеггер обсуждает две строки из разных изданий. Первая — из пятой строфы — содержит слова «и бездну несет» (und den Abgrund trägt), отсутствующие в некоторых публикациях, но признаваемые аутентичными и сущностно необходимыми для Гёльдерлина. Вторая — из седьмой строфы — касается выбора между глаголами «spricht» (говорит) и «spielt» (играет). Хайдеггер настаивает на чтении «spricht», обосновывая это глубинным пониманием «радостного» не как приятного, а как возвещающего радость в высоком греческом смысле (χάρις), что исключает легковесное «играет». Окончательное обоснование этого выбора откладывается до более полного истолкования.

§ 4. О сущности поэзии.

Данный параграф представляет собой фундаментальное прояснение самого предмета исследования. Переход от стихотворения как «наличествующего текста» к поэзии как к действующей силе требует предварительного понимания того, что есть поэзия в своей сущности. Хайдеггер начинает не с позитивного определения, а с критического размежевания с господствующим, расхожим представлением.

а) Расхожее представление о поэзии как о выражении переживаний.

В сознании современного человека поэзия мыслится как «выражение переживаний». Согласно этой модели, поэт с помощью воображения художественно оформляет то, что он «пережил» — либо во внешнем мире, либо внутри себя. Это «переживание» сгущается в поэтическом произведении и оседает в нем в доступной форме. Данная схема может варьироваться в зависимости от того, что именно считается источником переживания: единичный индивид («индивидуалистическая» трактовка), массовая душа («коллективистская»), культурная душа (как у Шпенглера), расовая душа или душа народа. При всем внешнем различии эти концепции, по Хайдеггеру, движутся в одной и той же плоскости мысли (Denkweise): поэзия рассматривается как выражение (Ausdruck) некоего внутреннего, будь то душа, эрлебнис или иная инстанция. В качестве примера крайней редукции приводится тезис писателя Кольбенхайера: «Поэзия есть биологически необходимая функция народа». Хайдеггер замечает, что это с равным успехом применимо и к пищеварению. Подобные определения, помещая поэзию в один ряд с любыми другими явлениями, упускают ее сущность.