Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 12)
Почему же это вопрошание о сущности языка называется «логикой»? Потому что логика имеет дело с λόγος’ом, а λόγος означает речь, то есть язык. Именно из-за того, что так называемая логика поспешно уплощала, овнешняла и ложно истолковывала сущность языка, логика и остается еще не постигнутым заданием (Auftrag) человечески-исторического Dasein. Традиционная логика претендовала на роль высшего и мерительного правила всякого определения бытия; этот призыв должен быть теперь схвачен изначальнее и безусловно обновлен из изначальных понятий сущности языка. Логика есть не школьный предмет, который можно изготовить в одну ночь и выбросить на рынок, и она существует не ради самой себя. Ее вопрошание совершается как забота знания о бытии сущего, — того бытия, которое приходит к власти (zur Macht kommt) лишь тогда, когда в языке совершается правление мира.
§ 31. Поэзия как изначальный язык.
Такое вопрошание о сущности языка не должно, однако, схватывать язык в его не-сущности (Unwesen), обманываясь этой видимостью сущности. Сущность языка заявляет о себе не там, где язык, опошленный и выхолощенный, извращенный и втиснутый в тиски, опускается до средства сообщения и простого выражения так называемого «внутреннего». Сущность языка существует (west) там, где он свершается как мирообразующая мощь, то есть там, где он пред-образует (vorbildet) и впервые вводит в строй бытие сущего.
Таким изначальным языком является язык поэзии (Dichtung). Но поэт — это не тот, кто фабрикует стихи по поводу текущего дня и часа. Поэзия — не успокоение для мечтательных девиц и не раздражитель для эстетов, полагающих, что искусство существует для наслаждения и смакования. Подлинная поэзия есть язык того бытия, которое нам издавна, задолго до нас, уже пред-сказано (vorausgesprochen) и которого мы еще никогда не нагоняли. Поэтому язык поэта никогда не есть «сегодняшний», но всегда — бывший (gewesen) и будущий (zukünftig). Поэт никогда не «современен» (zeitgenössisch). Сегодняшние поэты, конечно, могут организовываться, но они все равно остаются бессмыслицей. Поэзия, и тем самым подлинный язык, совершается лишь там, где правление бытия введено в превосходящую неприкосновенность (Unberührbarkeit) изначального слова. Чтобы понять это, немцы, сегодня столь много говорящие о «Zucht» (строгости, дисциплине, выучке), должны научиться хранить то, чем они уже обладают.
Послесловие издателя.
В послесловии издателя к 38-му тому Полного собрания сочинений Мартина Хайдеггера, озаглавленному «Логика как вопрос о сущности языка», представлены обстоятельства возникновения, структура, значение и текстологическая основа данной лекции, прочитанной в летнем семестре 1934 года.
С самого начала задается фундаментальное притязание, под которым проходил этот курс. Логика, как она понимается здесь, не есть «дрессировка для лучшего или худшего способа мышления», но «вопрошающее вышагивание бездн бытия». Она не «засохшее собрание вечных законов мышления», а «место вопросодостойности человека». Данная формулировка служит ключом ко всему хайдеггеровскому предприятию, направленному на радикальное переосмысление самой сути логики.
В отношении структуры лекции отмечается ее внутренняя связность. Введение дает сжатое изложение традиционной школьной логики, чтобы затем завершиться постановкой задачи ее «потрясения». Центральный пункт этой критики — выявление предвзятости всей западной логической традиции, ее глубокой зависимости от метафизики присутствия. Эта зависимость не просто констатируется, но настойчиво проясняется и ставится под вопрос на протяжении всего курса. При этом цель потрясения выходит далеко за пределы академической дисциплины: речь идет о будущем предназначении самого человеческого бытия.
Первая часть лекции осуществляет это стремление путем развертывания сущностных, или пред-вопросов, о языке, человеке и истории. Последовательность этих вопросов призвана пробиться к изначальному времени как той почве, на которой только и может быть адекватно поставлено все подвергнутое сомнению. Вторая часть вновь подхватывает всю цепочку вопросов, но уже в обратном направлении, идя от добытого понимания времени назад к исходному пункту. Она последовательно завершается той областью, из которой разыскание начиналось, — языком. Теперь, однако, язык не может более рассматриваться как обособленная, изолированная сфера, рядоположная другим областям сущего. Что касается самого термина «логика», то Хайдеггер намеренно его удерживает. В итоге всего изложенного логика определяется как еще «не постигнутое задание» человечески-исторического бытия, а именно — как забота о правлении мира в событии языка.
Далее в послесловии отмечается, что данная лекция представляет собой необычайно интересный документ в нескольких отношениях. Прежде всего, она в доходчивой форме представляет проблематику, сохраняющую актуальность и на момент публикации тома. Эта актуальность связывается с двойственным положением логики в современном университете: кафедры логики заняты преимущественно математиками, разрабатывающими свои специальные, то есть научные, проблемы, тогда как философам остается лишь вводный курс для начинающих. Чтобы продумать всю сомнительность такого понимания логики, хайдеггеровская лекция оказывается в высшей степени уместной. Ее отличает сугубая трезвость: на трезвых логиков здесь наталкивается не менее трезвое мышление. Хайдеггер, не имея дела с академическим школьным предметом «логика», понимал ее как «трезвый, связанный подлинным побуждением и сущностной нуждой труд», а вовсе не как разнузданную мировоззренческую болтовню.
Кроме того, лекция рассматривается как важная веха в развитии самого Хайдеггера, отмечающая переход от фундаментально-онтологической к бытийно-исторической фазе его мысли. Одновременно она признается существенной для адекватного понимания положения философа в университете сразу после его ухода с поста ректора. В послесловии высказывается предположение, что многое из написанного ранее о его национал-социалистической ангажированности нуждается, на основе материала этой лекции, в пересмотре и новой интерпретации.
Касаясь исторического контекста, издатель сообщает, что события вокруг ухода с ректорского поста, возможно, побудили Хайдеггера в кратчайшие сроки изменить заявленное название курса. В расписании летнего семестра он был объявлен как «Государство и наука», однако, согласно сообщениям слушателей, на первом же занятии Хайдеггер, к удивлению и досаде присутствовавших национал-социалистических функционеров, категорично и демонстративно объявил: «Я читаю логику».
В заключительной части послесловия освещается текстологическая база издания. Сообщается, что авторская рукопись лекции считается утраченной. По всей вероятности, она была дана во временное пользование и не возвращена; несмотря на розыски, ее местонахождение неизвестно. Упоминание в письме Хайдеггера от 1954 года свидетельствует, что на тот момент рукопись еще существовала, но затем ее след теряется.
Для подготовки тома в распоряжении издателя находилось пять документов. Основным источником послужил подробный конспект д-ра Вильгельма Хальвакса, записанный немецким курсивом на его служебных бланках. Особо отмечается, что последние два лекционных часа в этом конспекте, согласно указанию самого Хальвакса, представляют собой точную копию хайдеггеровской рукописи. Вторым документом стал конспект Зигфрида Брёзе, также рукописный, но уже представляющий собой сокращение и переработку услышанного; он использовался в случаях неполноты или неясности конспекта Хальвакса. Третий документ — машинопись Гельмута Ибаха, созданная в 1934 году на основе переработки конспекта Луизы Гроссе, — еще более сокращенная версия, эпизодически привлекавшаяся для уточнения смысла. Четвертым упомянут том, изданный Виктором Фариасом, — пиратская публикация конспекта неизвестной, за которой, по заключению издателя, стоит та же Луиза Гроссе. Данная публикация характеризуется как нарушение авторского права, а приведенные в ней эпиграфы — как пример тенденциозного и некорректного цитирования, не дающего представления о действительном ходе хайдеггеровской мысли. Наконец, уже после завершения макета издания была получена машинописная копия конспекта Луизы Крон, которая, однако, не содержала текстологически ценных разночтений. Завершается послесловие выражением благодарности лицам, участвовавшим в сверке, проверке и технической подготовке тома.
GA 39: Hölderlins Hymnen "Germanien" und "Der Rhein" (Зимний семестр 1934/35 г.).
Введение. Предварительное замечание о Гёльдерлине
Хайдеггер начинает с предварительного замечания о необходимости долгого молчания о Гёльдерлине, особенно в условиях растущего к нему интереса и поиска новых тем в истории литературы. Он утверждает, что писать о Гёльдерлине и его богах — это худшее из возможных непониманий, которое лишь создает видимость справедливости, но на деле окончательно лишает поэта действенности. Хайдеггер подчеркивает, что Гёльдерлин еще только предстоит немцам. Его вневременное творчество уже преодолело историческую суету и положило начало другой истории, которая начинается с борьбы за решение о пришествии или бегстве Бога.