Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 11)

Метафизическое основание этому сдвигу положил Декарт. В поисках абсолютно несомненного fundamentum он обнаруживает, что даже при радикальном сомнении сам акт сомнения, то есть мышления, остается несомненным. «Я мыслю, следовательно, я существую» (ego cogito, ergo sum). «Я» становится тем постоянно присутствующим, которое удовлетворяет требованию, предъявляемому к subiectum. Тем самым «Я» вступает в статус выделенного субъекта. Все, что принадлежит этому «Я», становится «субъективным», а то, что ему противостоит, — «объективным».

c) Новоевропейское определение человеческого бытия как вещного бытия. В результате этого переворота человеческое бытие начинает определяться по образцу бытия наличной вещи. Субъект мыслится как замкнутая в себе сфера переживаний, ограниченная поверхностью кожи. Против этой предпосылки и направлено хайдеггеровское понятие Dasein как временности. Изначальная временность не замыкает человека в изолированное «Я», а, напротив, взрывает эту замкнутость. Мысля Dasein как изначальную выставленность (Ausgesetztheit) в открытое сущее и врученность бытию, хайдеггеровский подход с самого начала преодолевает субъективизм. Поэтому упрек в том, что время становится чем-то субъективным, теряет смысл: он остается в плену той самой субъект-объектной схемы, которую как раз и требуется преодолеть.

Вторая глава (часть 2).

Опыт сущности человека из его предназначения

§ 27. Взаимопринадлежность настроения, труда, посланничества и задания

Необходимо еще четче помыслить единство тройственного предназначения, разрушающего представление о человеке как о субъекте.

a) Настроение и тело. Настроение — это не внутреннее переживание в замкнутом субъекте, а то, что выставляет нас в сущее в целом, открывая или закрывая его. Даже тело и его состояния не являются первичным носителем; они сами словно «подвешены» во власти настроений. Кровь и раса только тогда сущностно определяют человека, когда они пронизаны настроением.

b) Труд. Труд как «настоящее» означает не сиюминутное делание, а ту основополагающую вдвинутость (Entrückung) в сущее, в его строй и склад, в котором это сущее становится для нас доступным. Безработица трагична именно как невосполненность этой вдвинутости, оставляющая человека в опустошенном отношении к бытию. Труд в своем существе есть делание сущего присутствующим (Anwesendmachen), в котором мы даем сущему идти к нам навстречу.

c) Посланничество и задание. Всякий труд возникает из задачи и связан с переданным по преданию. Через посланничество (бывшее) и задание (будущее) Dasein всегда уже выходит за свои пределы (Entschränkung). Временность временит это ис-ступление (Entrückung) Dasein в будущее и бывшее. Человек есть не единичный субъект, а с самого начала — бытие-друг-с-другом в силу настроенности, труда и предания.

§ 28. Взрыв субъектного бытия предназначением народа

Описанная структура (выставленность, вдвинутость, предание, задание) означает взрыв субъекта. Сущее, которое способно нести на себе эту структуру, есть народ. Только на основе бытия народа возможны как общность, так и подлинное уединение индивида.

a) Изначальная открытость сущего и научное объективирование. Благодаря этой структуре Dasein сущее изначально открыто ему, причем открыто еще до всякой науки, не как объект противо-стоящий субъекту, а как то, во что Dasein встроено. Животное же, в отличие от исторического Dasein, пребывает в плену своего поведения и не имеет доступа к сущему как сущему.

b) Свершение истории есть в себе весть. Свершение истории, как выставляюще-вдвигающееся, само по себе есть весть о том сущем, в которое оно выставляется. Эта весть — не просто информация, она ставит перед заданием. Подлинное историческое свершение происходит в «великих мгновениях», а не в ровном течении событий (которое есть лишь не-история).

c) Историческое Dasein как решимость к мгновению. Историчность осуществляется в решимости к мгновению, которая открыта для тайны и включает возможность жертвы.

d) Человеческое бытие как забота (Sorge). Dasein имеет отношение к своему бытию, оно вверено этому бытию и отвечает за него. Эта основоустройство человеческого бытия — выставляющая вверенность бытию — именуется заботой (Sorge). Забота — это не психологическая озабоченность, а фундаментальное устройство временности, из которого только и возникают все настроения. Способ, которым Dasein выдерживает эту выставленность, есть настоятельность (Inständigkeit). Забота же есть свобода исторического само-бытия, принятие на себя неотвратимости бытия.

e) Государство как историческое бытие народа. Государство — это не абстракция и не правовая организация общества, а само бытийное устроение исторического свершения народа, властная форма его посланничества и задания. Благодаря государству народ обретает историческую устойчивость. Понятия «социализм» и «труд» также должны быть поняты из этого бытийного контекста, а не экономически или плоско-уравнительно.

Третья глава (часть 2).

Человеческое бытие и язык.

§§ 29–31:

Хайдеггер возвращается к вопросу о языке, но теперь — на основе достигнутого понимания человеческого бытия как временности и заботы. Язык не выводится дедуктивно из структуры Dasein, а становится по-новому вопрошаемым. Утверждается, что выставленность человека в сущее и вверенность бытию, образующие мир, совершаются в прасобытии языка. Поэтому язык не субъективен и не объективен, а есть само событие, в котором мир обретает власть: язык — это правление мирообразующей и мирохранящей середины исторического бытия народа. Вопрос о языке, следовательно, есть «логика» в ее подлинном, еще не постигнутом смысле — как забота о знании бытия, приходящего к власти в языке. Такая логика не является школьным предметом, а представляет собой само вопрошающее свершение исторического Dasein. Наконец, сущность языка обнаруживается не в его повседневном использовании как средства коммуникации, а там, где язык правит как мирообразующая мощь — в поэзии (Dichtung) как изначальном языке, который всегда бывший и будущий, но никогда не расхоже-сегодняшний.

§ 29. Язык как правление (Walten) мирообразующей и мирохранящей середины исторического бытия народа.

Хайдеггер констатирует, что вопрос о сущности человека и ответ на него претерпели фундаментальное превращение. Бытие человека было постигнуто как временность и забота, как забота о предназначении. Теперь, казалось бы, остается только встроить язык в эту выявленную структуру Dasein. Однако мы по-прежнему не знаем, что такое язык, — настолько не знаем, что только теперь, с обретенным понятием человеческого Dasein, язык становится по-настоящему вопрошаемым, становится достойным вопрошания в обоснованном смысле. Было бы дешевым трюком, если бы мы теперь, с помощью добытых понятий, принялись дедуцировать определение сущности языка.

На протяжении всего предшествующего разбирательства, даже когда речь явно шла о другом, по сути дела, всегда уже говорилось о языке. Ибо власть времени как временности составляет нашу сущность: мы выставлены (ausgesetzt) в открытое сущее и вверены (übereignet) бытию. Бытие в целом, как оно нас пронизывает и объемлет, — эта властвующая целостность есть мир (Welt). Мир не есть идея теоретического разума; мир возвещает о себе (kündet sich) в вести (Kunde) исторического бытия, и эта весть есть открытость бытия сущего в его тайне. В вести и через нее правит (waltet) мир.

Но эта весть совершается (geschieht) в прасобытии (Urgeschehnis) языка. В языке и только в языке совершается наша выставленность в сущее, совершается вверенность бытию. Только в силу языка и через него правит мир, только так есть сущее. Язык не возникает в замкнутом субъекте, чтобы затем передаваться как средство сообщения. Язык не есть ни нечто субъективное, ни нечто объективное; он вообще не попадает в область этого лишенного основания различения. Язык как всегда исторический есть не что иное, как событие (Geschehnis) вверенной бытию выставленности в сущее в целом.

Далее следует ряд образов, раскрывающих эту мысль: прелесть долины и угроза гор, возвышенность звезд, погруженность растения и плененность животного, рассчитанный бег машин и жесткость исторического действия, укрощенный хмель созданного произведения и холодная дерзость знающего вопрошания, закаленная трезвость труда и замкнутая молчаливость сердца — всё это есть язык, всё это обретает или утрачивает бытие только в событии языка. Язык есть правление (Walten) мирообразующей и мирохранящей середины исторического Dasein народа. Тезис заостряется до формулы: только там, где временность временит себя (sich zeitigt), совершается язык; и только там, где совершается язык, временит себя временность.

§ 30. Логика как еще не постигнутое задание человечески-исторического бытия: забота о правлении мира в событии языка.

Из этого Хайдеггер выводит ответ на вопрос, зачем вообще спрашивать о сущности языка. Это необходимо, потому что наше Dasein есть забота (Sorge) — забота о предназначении, о его пробуждении, принятии и хранении; потому что забота как забота о свободе есть забота о знании и умении знать сущность всего сущего; потому что знание не может считаться ни беглой осведомленностью о фактах, ни разглагольствованием обо всем подряд. Знание может быть обосновано и отчеканено, передано и пробуждено только через ответственное (verantwortliche) слово, то есть через возросшую добротность (Gediegenheit) творящего языка в историческом труде.