Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42. (страница 1)

Валерий Антонов

Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42.

Введение.

1. Мысль на перепутье: почему 1934–1936 годы?

Историки философии нередко уподобляют творческий путь крупного мыслителя зданию, части которого последовательно надстраиваются, или ландшафту, открывающемуся взгляду с разных вершин. Однако в случае Мартина Хайдеггера наиболее адекватной метафорой оказывается образ, подсказанный им самим, — водоворот. Мысль Хайдеггера редко движется линейно; она вовлекает в свое течение целые пласты традиции, сталкивает их друг с другом, увлекает на глубину, чтобы затем, обогащенная пройденным, вновь выйти к свету — но уже в иной точке и с иным пониманием. Период, которому посвящена эта книга, — с летнего семестра 1934 года по летний семестр 1936 года — являет собой, пожалуй, самый напряженный и судьбоносный водоворот во всей биографии мыслителя.

В эти четыре семестра Хайдеггер, уже автор «Бытия и времени» (1927), но еще не «поздний» Хайдеггер, прочитывает пять лекционных курсов, каждый из которых представляет собой не просто изложение очередной темы, а решающий шаг в трансформации самого способа философского вопрошания. Это курсы: «Логика как вопрос о сущности языка» (лето 1934 г., GA 38), «Гёльдерлиновы гимны "Германия" и "Рейн"» (зима 1934/35 г., GA 39), «Введение в метафизику» (лето 1935 г., GA 40), «Вопрос о вещи. К учению Канта о трансцендентальных основоположениях» (зима 1935/36 г., GA 41) и, наконец, «Шеллинг: О сущности человеческой свободы (1809)» (лето 1936 г., GA 42). Взятые вместе, эти работы образуют уникальную по своей плотности и связности серию, в которой совершается решающий поворот (Kehre) от фундаментальной онтологии «Бытия и времени» к тому, что позже будет названо бытийно-историческим (seynsgeschichtliches) мышлением.

О каком повороте идет речь? В «Бытии и времени» вопрос ставился о смысле бытия вообще, а горизонтом для его понимания была объявлена временность человеческого Dasein. Теперь, в середине 1930-х годов, горизонт радикально расширяется. Временность превращается в историчность, а единичное Dasein начинает осмысляться как бытие исторического народа, вброшенное в судьбу Запада. Язык перестает быть лишь средством выражения результатов мышления и сам выдвигается в центр как пра-событие, в котором только и может быть учрежден мир. Сама философия отказывается от претензии быть строгой наукой или мировоззрением и начинает осознавать себя как стояние в «пред-полье вопросов» (Vorfragen), как вопрошающее обхождение бездн, из которого лишь предстоит родиться «другому началу» мысли.

Данная книга — не просто историко-философская реконструкция. Она представляет собой попытку пройти вместе с Хайдеггером этот путь, шаг за шагом, курс за курсом, прослеживая, как одно вопрошание с внутренней необходимостью порождает другое, как критика традиционной логики приводит к поэзии Гёльдерлина, как вопрос о бытии у греков оборачивается критикой новоевропейской науки у Канта, и как, наконец, метафизика зла у Шеллинга вскрывает последнюю границу всей западной онто-тео-логии.

2. Архитектоника водоворота: от логики к бездне свободы

Порядок рассмотрения, принятый в книге, соответствует хронологии лекций, но эта хронология сама обладает глубокой внутренней логикой, которую можно назвать логикой углубления и радикализации. Водоворот мысли Хайдеггера имеет отчетливую спиралевидную структуру.

Точка входа: потрясение логики (GA 38). Путь начинается, казалось бы, с самой формальной и школьной из всех философских дисциплин — с логики. Но это начало обманчиво. Хайдеггер берет логику не как предмет для изложения, а как объект для «потрясения». Он показывает, что за видимостью вечных и нейтральных законов мышления скрывается судьбоносное для Запада решение: понимать λόγος как высказывание, то есть как нечто «наличное», и тем самым роковым образом забыть его изначальную сущность — быть «речью», в которой впервые открывается мир. Потрясение логики немедленно трансформируется в вопрос о сущности языка. А этот вопрос, прослеженный до конца, через анализ Selbst, народа и истории, приводит к новому определению логики как «заботы о правлении мира в событии языка». Водоворот закручивается, увлекая нас от поверхности формальных правил в глубину исторического бытия.

Первое углубление: поэзия как учреждение бытия (GA 39). Следующий шаг — обращение к Гёльдерлину. Это не смена темы, а ответ на вопрос, поставленный в первом курсе. Если язык в своей сути есть не инструмент, а «правление мирообразующей середины», то где это правление можно увидеть в действии? Ответ: в поэзии, понятой не как культурная деятельность, а как пра-событие (Urgeschehnis). В лекциях о гимнах «Германия» и «Рейн» Хайдеггер разворачивает свой знаменитый метод «вхождения в область власти поэзии». Анализ «основной настроенности» (Grundstimmung) скорби и готовности, фигуры «полубога» как посредника между богами и людьми, и, наконец, самого поэтического слова как «вихря разговора» (Wirbel des Gesprächs) — все это служит конкретному раскрытию того, как поэзия учреждает бытие народа, его мир и его богов.

Систематический центр: вопрос о бытии и ничто (GA 40). Достигнув в поэзии Гёльдерлина опыта изначального слова, Хайдеггер в следующем курсе делает шаг назад, чтобы заново и более радикально осмыслить сам фундамент философии — основной вопрос метафизики. «Введение в метафизику» — это систематическая реконструкция истории забвения бытия. Центральное место здесь занимает вопрос: «Почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?». Именно вторая часть этого вопроса — «а не ничто?» — производит решающий сдвиг, вводя все сущее в состояние «колебания» (Schwebe) и обнажая его бездонную хрупкость. Хайдеггер прослеживает, как бытие в греческой мысли постепенно «ограничивалось» через четыре великих различения (со становлением, видимостью, мышлением и долженствованием). Анализ достигает кульминации в истолковании хора из «Антигоны», где человек определяется как τὸ δεινότατον — самое жуткое, насильственное существо, которое своим вторжением в бытие впервые открывает историю.

Конкретизация: Кант и рождение новоевропейской вещи (GA 41). От фундаментального вопроса метафизики Хайдеггер переходит к его конкретному приложению — судьбе вопроса «Что такое вещь?» в горизонте новоевропейской науки. Курс о Канте — это не историко-философский экскурс, а демонстрация того, как математический «проект» природы (воплощенный у Ньютона и обоснованный Декартом) предопределяет способ бытия всего сущего. Кант в этой перспективе оказывается мыслителем, который впервые эксплицитно выявил и обосновал этот проект в виде «системы основоположений чистого рассудка», открыв тем самым фундаментальный «промежуток» (das Zwischen) между человеком и вещью. Здесь вопрос о вещи окончательно преобразуется в вопрос о человеке как о том, кто дает вещам быть.

Предельная точка: Шеллинг и бездна свободы (GA 42). Финальный курс этого цикла обращается к трактату Шеллинга «О сущности человеческой свободы». Это не просто еще одна глава в истории философии, а достижение той границы, где метафизика упирается в собственную невозможность. Шеллинг, по Хайдеггеру, — единственный, кто дерзнул построить «систему свободы» и ввел для этого фундаментальное различение «основы» (Grund) и «существования» (Existenz) в самом Боге, чтобы помыслить зло не как недостаток добра, а как позитивную онтологическую силу. Однако именно эта предельная попытка и вскрыла неразрешимую апорию: «жизнь» Бога и свобода как «Без-дна» (Ungrund) не вмещаются в рамки рациональной системы. Грандиозная неудача Шеллинга, понятая правильно, оказывается для Хайдеггера величайшим уроком, прямо указывающим на необходимость «другого начала» мысли.

Таким образом, последовательность курсов 1934–1936 годов — это не эклектичный набор тем, а строгое, хотя и не линейное, развертывание единой задачи: через критику традиции выйти к тому опыту бытия, который был утрачен в начале западной метафизики, и подготовить возможность нового мышления.

3. Сквозные нити и ключевые трансформации

Сквозь все пять курсов проходят несколько тем, каждая из которых в ходе этого «водоворота» претерпевает радикальную трансформацию. Проследить эти трансформации — одна из главных задач книги.

Язык. Путь языка в этот период — это путь от скромного статуса оболочки для логических форм к роли самого средоточия бытийного события. В GA 38 язык еще «вопрошается» как неведомая область, искомое, которое не есть ни средство, ни предмет. В GA 39 он уже раскрывается в своей высшей мощи как поэзия — учреждающее сказание, в котором народ обретает мир. В GA 40 его грамматическая и этимологическая судьба становится ключом к истории забвения бытия. В GA 41 он служит путеводной нитью для определения вещности вещи. Наконец, в GA 42 различие между словом и молчанием, высказыванием и бездной Ungrund'а становится последней границей для всей метафизической традиции. Язык перестает быть функцией человека; напротив, человек сам оказывается тем сущим, чье бытие состоит в «говорении», в ответствовании на зов бытия.

Время и историчность. «Бытие и время» поставило вопрос о временности как горизонте для понимания бытия. В лекциях 1934–1936 годов эта временность решительно понимается как историчность. В GA 38 вводится различие между исчислимым временем индивида и «изначальным временем народов». В GA 39 эта тема углубляется через понятие «сущностно долгого времени» на «вершинах» творящих и через связь «основной настроенности» с историческим свершением. В GA 40 вся западная метафизика предстает как единое историческое событие — история забвения бытия, или Seinsgeschichte. В GA 41 эта история конкретизируется как история «математического проекта». Наконец, в GA 42 историчность свободы и зла достигает измерения вечности, понятой как изначальная временность, в которой соотносятся «основа» и «существование». Dasein теперь — не просто временное, но насквозь историчное бытие, чья сущность заключается в возобновлении изначального решения.