Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 6. Путеводитель по GA 31–37 (страница 17)

Эта реальность есть действительность в специфическом двойном смысле. Во-первых, это действительность, которая только и обретает свое действительное содержание через нашу волю и в нашей воле. Во-вторых, это та единственная действительность, которая подлинно и сущностно принадлежит нашей воле как воле. Факт долженствования, по Канту, обнаруживает себя не только в прямом следовании долгу, но и — причем, возможно, с еще большей силой — в уклонении от него, в попытке заглушить голос совести. Само это уклонение свидетельствует о том, что мы уже знаем, «что мы, собственно, должны». Речь, таким образом, идет не о теоретической очевидности формулы, а о захваченности человека самим существом его бытия, требованием стать сущностным в волении собственной сущности.

b) Факт нравственного закона и сознание свободы воли

В заключение Хайдеггер показывает, как в кантовской мысли высвечивается глубочайшая взаимосвязь между свободой и законом. Он приводит другую формулировку категорического императива: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству». «Человечество в своем лице» — это не эмпирический индивид с его случайными особенностями, а сама личностность как сущность человека, его способность к самостоятельной ответственности. Категорический императив, следовательно, требует быть в своем поступке сущностно самим собой, то есть осуществлять свое бытие как личности.

Из этого проясняется то фундаментальное тождество, к которому приходит Кант. Чистое практическое воление, чистая воля, нравственный закон как принцип этого воления и сама свобода как автономия — все это «одно и то же» (einerlei), только рассмотренное в необходимой внутренней взаимосвязи. Свобода не «доказывается» из закона как нечто отдельное. Скорее, в самом осознании нравственного закона как безусловного требования нам уже дано и сознание нашей свободы. Они «взаимно отсылают друг к другу» (weisen wechselweise auf einander zurück).

Кант выражает эту связь в точных формулах. Нравственный закон есть основание познания (ratio cognoscendi) свободы: только через сознание безусловного долженствования мы впервые узнаём о нашей свободе. Но сама свобода есть основание бытия (ratio essendi) нравственного закона: если бы не было свободы, нравственный закон не мог бы быть «встречен» в нас как факт. Таким образом, факт нравственного закона и сознание свободы воли «неразрывно связаны, более того, суть одно и то же». Свобода открывается не как свойство, прибавленное к воле, а как сама сущность воли, как ее способность быть для себя законом.

Заключение. Собственное онтологическое измерение свободы. Укорененность вопроса о бытии в вопросе о сущности человеческой свободы. Свобода как основание причинности

§ 29. Границы кантовского обсуждения свободы. Привязка Кантом проблемы свободы к проблеме причинности

Этот параграф представляет собой итоговую оценку кантовского вклада в проблему свободы, данную с позиции, достигнутой после прохождения обоих кантовских путей. Хайдеггер признает величие Канта, одновременно очерчивая фундаментальные границы его подхода.

Реконструкция обоих путей — космологического и практического — была предпринята не для исторического обзора, а для того, чтобы выявить всю глубину и одновременно проблематичность кантовского начинания. Кант, по Хайдеггеру, радикальнее всех в традиции продумал проблему причинности и ее связь со свободой. Поэтому размежевание с ним является первоочередной задачей, как только свобода понимается как метафизическая проблема.

Главный пункт критики, который теперь выходит на передний план, формулируется так: Кант с самого начала и до конца привязывает проблему свободы к проблеме причинности, определяя свободу как «особый вид причинности». Но что такое сама причинность? В кантовском истолковании (и в целом в традиционной метафизике) причинность есть основная категория, определяющая способ бытия наличного (Vorhandensein). Это фундаментальная характеристика связи одного наличествующего с другим наличествующим во временной последовательности.

Тем самым свобода, даже будучи возвышена до статуса умопостигаемой, вневременной причинности, неявно, но неотвратимо помещается в тот же самый онтологический горизонт — горизонт наличного бытия. Оба кантовских пути демонстрируют эту границу. На первом, космологическом пути свобода сознательно конструируется как «трансцендентальное понятие природы», то есть как мыслимый предел все той же природной причинности. На втором, практическом пути Кант действительно ставит проблему действительности свободы в совершенно особом, не сводимом к эмпирической наличности смысле — как реальности, сбывающейся только в акте чистого воления. Однако, по Хайдеггеру, Кант не делает решающего шага: он не превращает саму эту специфическую «действительность» и «возможность» в самостоятельную онтологическую проблему. Он не спрашивает о том, каков же собственный способ бытия того сущего (человека как личности), чья реальность имеет такой уникальный характер. Кант фиксирует, что эта реальность иная, но не разворачивает методичное вопрошание о бытии этого «иного» как таковом.

Следовательно, и характеристика двух путей как ведущих соответственно к «возможности» и «действительности» свободы, которая ранее была предварительной, теперь должна быть понята в своем ограниченном смысле. Хотя на первом пути обсуждается «возможность» (совместимость свободы и природы), а на втором — «действительность» (факт свободы в моральном законе), оба они, по сути, оставляют незатронутым вопрос о бытийном характере того, что здесь выступает как возможное и как действительное. Иными словами, Кант не ставит вопрос о бытии свободы (Sein der Freiheit). Он выясняет, как свобода может мыслиться непротиворечиво и что она есть как факт, но не в качестве чего она есть в своем собственном бытийном модусе по сравнению с бытием наличной вещи.

Таким образом, заключает Хайдеггер, кантовское решение, будучи вершиной традиции, остается в плену у этой традиции. Оно не достигает подлинного измерения вопроса и тем самым оставляет нераскрытой изначальную онтологическую основу для осмысления как причинности, так и свободы.

§ 30. Свобода как условие возможности открытости бытия сущего, т.е. понимания бытия

Заключительный параграф лекции, в котором Хайдеггер формулирует собственный тезис, переворачивающий традиционное отношение между свободой и причинностью.

Итогом пройденного пути становится радикальная перестановка перспективы. Если Кант и вслед за ним вся метафизическая традиция ставили вопрос так: «Является ли свобода особым видом причинности?», то теперь Хайдеггер утверждает обратное: не свобода есть проблема причинности, а причинность есть проблема свободы. Причинность — не более чем одна из категорий, то есть одно из определений бытия сущего.

Но что делает возможным само обнаружение сущего в таких бытийных определениях, как причинность? Возможность того, что сущее встречает нас как объективное, «пред-стоящее» (Gegenstand) и обязывающее в своей определенности, коренится в том, что Хайдеггер называет пониманием бытия. Это понимание, в свою очередь, имеет своей глубинной предпосылкой способность человека изначально предоставить сущему возможность быть тем, что оно есть, дать ему слово, обязаться перед ним. Этот акт «изначального позволения-быть-обязательным» (ursprüngliches Zugestehen von Verbindlichkeit), или «предоставления себе самому закона» (Sichbinden, sich ein Gesetz geben), и есть в самом изначальном смысле свобода. Свобода, таким образом, не есть свойство человека в ряду других; она есть условие возможности самой открытости бытия сущего, то есть самого понимания бытия.

Из этого вытекают решающие следствия. Поскольку основной вопрос философии — это вопрос о бытии, а сама возможность этого вопроса укоренена в свободе, то вопрос о сущности человеческой свободы не может быть одной из «дисциплин» внутри философии, будь то «практическая философия» или этика. Напротив, это основной вопрос философии, в котором коренится даже вопрос о бытии. Философия в своей основе есть не теория, к которой затем прилагается практика, а единый акт вопрошания, в котором понимание бытия и свершение свободы суть одно и то же.

Однако, этот основополагающий тезис, по Хайдеггеру, принципиально не может быть доказан способом научной или теоретической дедукции. Он не является утверждением о некоем наличном предмете, которое можно было бы верифицировать. Этот тезис требует от человека не отстраненного наблюдения, а вовлеченности всем своим существом. Он требует решимости «стать сущностным в действительном волении своей собственной сущности» (wesentlich zu werden im wirklichen Wollen des eigenen Wesens).

В заключение Хайдеггер приводит слова Канта из «Основоположения к метафизике нравов», которые, по его мысли, идеально выражают то положение, в котором оказывается философия, понятая из этой изначальной свободы: «Здесь мы видим философию... поставленной на рискованный пост, который должен быть твердым, хотя он ни на небе, ни на земле ни к чему не привязан и ни на что не опирается. Здесь она должна доказать свою чистоту как самостоятельная хранительница своих законов...». Это и есть, согласно итоговой мысли Хайдеггера, подлинный статус философии: быть укорененной не во внешнем авторитете, а в самом свершении человеческой свободы как основании открытости бытия.