Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 6. Путеводитель по GA 31–37 (страница 1)
Путь Хайдеггера. Том 6. Путеводитель по GA 31–37
Введение: Путь к существу истины — от деструкции метафизики к возобновлению вопроса о бытии.
Настоящая работа посвящена реконструкции и философскому анализу одного из наиболее насыщенных и поворотных этапов в мышлении Мартина Хайдеггера. В фокусе нашего внимания находятся лекционные курсы, прочитанные в период с 1930 по 1934 год, когда хайдеггеровская мысль, уже совершившая фундаментальный прорыв «Бытия и времени», вступает в фазу интенсивного исторического размежевания с ключевыми фигурами и истоками западной метафизической традиции. Мы проследим, как через скрупулезное истолкование Аристотеля, Гегеля, Парменида, Анаксимандра и, в особенности, Платона, Хайдеггер разворачивает радикальную программу преодоления унаследованного понятия истины. Его цель — не предложить очередную, более «правильную» дефиницию в рамках школьной логики или эпистемологии, но реактивировать тот изначальный опыт, в котором истина впервые открылась западному человеку как несокрытость (ἀλήθεια), чтобы затем, пройдя через осмысление ее сущностной связи с не-истиной, вновь поставить вопрос о бытии (Seinsfrage) во всей его исторической и экзистенциальной остроте.
Исходным пунктом этого грандиозного философского предприятия служит методическое сомнение, обращенное не на содержание познания, а на саму форму, в которой традиция привыкла задавать вопрос о сущности. Распространенное определение истины как «согласованности высказывания с вещью» (adaequatio intellectus et rei) и ее новоевропейский коррелят — «правильность» (Richtigkeit) или «достоверность» (Gewissheit) представления — берутся Хайдеггером не как отправная точка, но как застывший результат долгой истории забвения. Его «деструкция» (Destruktion) не имеет ничего общего с негативистским разрушением; это, скорее, стратегия археологического раскопа, призванная снять позднейшие наслоения смыслов, чтобы обнажить те фундаментальные бытийные структуры, которые сделали возможным само это, ставшее само собой разумеющимся, определение. В этом отношении решающее значение приобретает размежевание (Auseinandersetzung) Хайдеггера с Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем, философия которого осмысливается как «завершение» (Vollendung) всей западной метафизики.
Гегелевская система, истолкованная как «тео-логика», представляет для Хайдеггера кульминационную точку, в которой две мощнейшие силы, веками формировавшие облик метафизики, — христианское богословие и греко-математический идеал строгого, дедуктивного знания — сплетаются в абсолютное единство. В «Науке логики» бытие лишается всякой самостоятельности, становясь лишь самым бедным, начальным моментом, который должен быть «снят» (aufgehoben) в движении саморазвертывающегося понятия. Истина здесь — это уже не событие встречи человека с сущим, а прозрачное для себя самосознание Абсолютного Духа, где все противоречия примирены в «пустой вечности лишенного решений». Противопоставляя этому фундаментальный тезис «Бытия и времени», Хайдеггер формулирует ключевую оппозицию, которая задает вектор всего его последующего вопрошания: не понятие есть мощь времени, но время есть мощь понятия. Тем самым вопрос об истине как правильности суждения выводится из-под юрисдикции логики и помещается в горизонт конечной временности человеческого существования (Dasein), чье бытие есть не статичное наличие, но эк-статическое вы-ступание в открытость.
Этот онтологический сдвиг с необходимостью требует «прыжка в начало» (Sprung in den Anfang) — настойчивого возвращения к истокам западной мысли, к тому моменту, когда вопрос о бытии был впервые задан и когда опыт истины еще не затвердел в терминологические схемы. Центральное место здесь занимает обращение к Платону, и в особенности — интерпретация мифа о пещере из VII книги «Государства». Хайдеггер прочитывает этот рассказ не как наглядную иллюстрацию гносеологической доктрины о степенях познания, но как драматическое событие (Geschehnis) самой человеческой истории, разыгрывающееся между полюсами сокрытости и несокрытости. Анализ четырех стадий мифа позволяет развернуть феноменологию того, как меняется само существо истины в зависимости от экзистенциальной позиции человека.
Истина предстает здесь не как статичное обладание неким «правильным взглядом», а как судьбоносный переход (Übergang) и борьба (Kampf). Мнимое «освобождение» внутри пещеры, низводящее свободу до чисто негативной «развязанности», терпит крах, демонстрируя со всей ясностью, что подлинная свобода есть позитивное связывание себя с тем, что дарует видимость, — со светом. Свет, символом которого выступает Идея Блага, осмысливается при этом не как моральная категория и не как высшее сущее, но в строго онтологическом ключе — как то, что пребывает «по ту сторону бытия» (ἐπέκεινα τῆς οὐσίας), властно наделяя силой (Ermächtigung) и само бытие, и само познание, и их сущностную взаимопринадлежность. Однако наибольшую значимость в интерпретации Хайдеггера обретает четвертая стадия — насильственное возвращение освобожденного узника обратно в пещеру. Именно здесь, в конфликте с теми, чей мир по-прежнему ограничен тенями, впервые в полную силу заявляет о себе фундаментальный тезис: к существу истины принадлежит не-истина. Несокрытость никогда не дана в чистом виде; она есть постоянное, напряженное отвоевывание у сокрытости, которая в модусе видимости продолжает настаивать на себе, соблазняя своей кажущейся ясностью.
Это прозрение получает дальнейшее развитие и конкретизацию в хайдеггеровском анализе платоновского диалога «Теэтет», предпринятом во имя прояснения сущности не-истины (ψεῦδος). В ходе детальнейшего разбора сократовских апорий относительно возможности «ложного мнения» (ψευδὴς δόξα) Хайдеггер демонстрирует, что Платон, приняв судьбоносное решение в пользу неопровержимого жизненного феномена — реальности заблуждения — против строгой логической дедукции, впервые в истории вводит в онтологию измерение «промаха» (παραλλαγή). Через истолкование платоновских образов восковой дощечки и голубятни вскрывается «раздвоенная» структура самой души, совмещающей актуальное чувственное восприятие (αἴσθησις) и удержанное в памяти бывшее присутствие (Vergegenwärtigung). Возможность лжи и ошибки оказывается укорененной не во внешней случайности, а в самом эк-статическом способе бытия человека, который всегда смотрит на при-сутствующее через призму уже «ведомого», рискуя в этом акте сопряжения перепутать одно с другим.
Параллельно с этим скрупулезным размежеванием с Платоном Хайдеггер обращается к еще более архаичному слою западной мысли — к «началу», представленному именами Анаксимандра и Парменида. Здесь он стремится застать то, что у Платона уже начало окаменевать в «идею» как предмет умственного созерцания, — само живое событие бытийного вопрошания. В лаконичном изречении Анаксимандра, говорящем о «не-укладе» (ἀδικία) и «укладе» (δίκη) сущего, Хайдеггер вычитывает первое, еще смутное схватывание различия бытия и сущего: бытие есть властное, безграничное (τὸ ἄπειρον) начало, которое, уполномочивая сущее явиться в его ограниченности и очертаниях, тем самым обрекает его на гибель и возврат в собственную беспредельность. В парменидовском основоположении о тождестве νοεῖν (понимающего внимания) и εἶναι (бытия) он видит не субъективный идеализм, но фундаментальное указание на то, что человек конституирован своей открытостью для бытия, а бытие, в свою очередь, есть лишь постольку, поскольку оно допускает это внимание к себе, дарует себя пониманию.
Однако именно здесь, у Парменида, где истина как ἀλήθεια впервые осознанно противопоставляется пути смертных (δόξα), Хайдеггер фиксирует момент, чреватый будущим «забвением». Парменид мыслит бытие как чистое, неподвижное, завершенное в себе присутствие (νῦν), полностью исключающее из него какое-либо «было» и «будет». В этом тезисе, глубочайшем и необходимейшем для своего времени, уже заложена возможность последующего истолкования истины как статичной правильности, ибо изначальный, агональный опыт истины как исторжения из сокрытости начинает смещаться в сторону опыта устойчивого, постоянного наличия. Траектория от Парменида к Платону и далее ко всей европейской метафизике предстает, таким образом, не как прогресс, но как судьбоносная история угасания изначального опыта, которую Хайдеггер и стремится обратить вспять.
Цель настоящей работы — на основе детального историко-философского и систематического анализа предложенных текстов показать внутреннюю связность и драматургию хайдеггеровской мысли. Мы утверждаем, что его путь от деструкции метафизики через «прыжок в начало» к вопрошанию о не-истине представляет собой не разрозненные исторические экскурсы, но единое, глубоко продуманное усилие, направленное на преодоление забвения бытия. Вопрос «Что есть истина?» радикализируется и в конечном счете снимается в более фундаментальном вопросе: «Кто есть человек?» — человек, чье бытие есть не установленная данность, но задача, переход и историческая борьба между подлинностью и падением в мир теней. Выявление этого глубинного единства онтологического, алетейологического и экзистенциального вопрошания и составляет главный нерв нашего исследования.