Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29-30. (страница 31)

Вынесение суждения о..., высказывание о... в себе самом есть определяние (Bestimmen), и притом такое, что то, о чём выносится суждение, в этом суждении определяется. В суждении о чёрной доске как о чёрной «чёрное» ставится в отношение к «доске» — следовательно, имеет место отношение. Причём такое отношение, которое определяет само то, о чём выносится суждение. Таким образом, имеет место не только соотнесение (Bezug) судящего присутствия (Dasein) с тем, о чём судят, но само это «о-чём» (Worüber) внутри себя реляционно артикулировано, расчленено сообразно отношениям (beziehungsmäßig gegliedert). Иначе говоря, интенциональная соотнесённость высказывания есть внутри себя соотносящая соотнесённость (beziehender Bezug). Интенциональная отнесённость к... осуществляет, будучи этой интенциональной, сверх того ещё и соотнесение в смысле определения чего-то как чего-то. Интенциональный Bezug высказывания к своему «о-чём» раздвоен (gegabelt) внутри себя. Это можно, по словам Хайдеггера, представить грубо и предварительно: высказыванию присуща референтная интенциональность — изначально единая раздвоенная соотнесённость (единство синтеза и диайрезиса), а не две или несколько нераздвоенных соотнесённостей рядом и друг за другом. Я не воспринимаю сначала «доску», затем «чёрное», чтобы потом связать оба восприятия. В «есть» суждения «А есть В» одновременно заключено и «есть» соотнесённости с сущим, и сама эта раздвоенность.

Вопрос о внутренней возможности суждения.

Вопрос о сущности истины — при условии, что истина понимается как локализованная в суждении — превратился, таким образом, в вопрос о сущности суждения, а суждение обнаружило в качестве своих структур интенциональность и раздвоенность, причём как структуры самого судящего присутствия. Отсюда немедленно вырастает метафизический вопрос: что́ есть и как есть само это присутствие, чтобы оно вообще могло высказывать о... и высказывать именно способом раздвоенной интенциональности? В чём основана внутренняя возможность суждения как охарактеризованного способа поведения присутствия? Это, утверждает Хайдеггер, требует прояснения бытийного устройства присутствия — сначала в этом определённом отношении, а в конечном счёте — онтологии, метафизики присутствия.

Далее, возвращаясь к отношению суждения и истины, Хайдеггер ставит вопрос: что, собственно, значит, что истина «имеет своё место» в высказывании? Является ли истина «свойством» (Eigenschaft) суждения, подобно тому как цветность есть свойство вещественной вещи? Это, говорит он, также может быть решено лишь тогда, когда станет ясно, как истина вообще относится к судящему присутствию и к присутствию в целом. Только если прояснена внутренняя возможность истины, можно сделать понятной возможность познания, а тем самым — суждения и мышления, а не наоборот.

Отсюда, согласно Хайдеггеру, следует фундаментальный вывод для понятия логики вообще: её задача, взятая вполне обще, состоит в том, чтобы прояснить сущность истины. Но если это прояснение сущности осуществимо лишь как метафизика, как онтология, то логика должна быть понята как метафизика истины.

Итог деструкции лейбницевой теории суждения.

После этого общего введения Хайдеггер подводит итог всего проделанного в первой основной части пути. Лейбницеву теорию суждения, говорит он, характеризовали в том направлении, что при этом натолкнулись на характер «истины»: суждение есть connexio, точнее — inclusio; характер субъектно-предикатного отношения — это характер тождества (Identität); само же «бытие истинным» (Wahrsein) означает для Лейбница не что иное, как «бытие тождественным» (Identischsein). Обоснование, прояснение и удостоверение истинности происходит через сведение к тождествам, и возможность этого дана взаимопринадлежностью определений как совместимых (verträglich) в единстве того, о чём выносится суждение, — в единстве субъекта (subjectum). При этом, подчёркивает Хайдеггер, решающим является то, что эта концепция суждения и истины касается не только эссенциальных истин, но точно так же и экзистенциальных. Это значит: по своей идее, все возможные высказывания, которые должны определять то или иное определённое индивидуальное сущее, должны быть сводимы к некоей взаимосвязи чистых тождеств. В таком случае эти высказывания суть определения взаимопринадлежного.

Но многообразие этого взаимопринадлежного, чтобы вообще быть таким возможным целым взаимопринадлежностей, нуждается в единстве самой взаимопринадлежности. Это единство, более того, должно быть предваряющим (vorgängig), ибо только так оно может служить мерилом для принадлежности некоего «вместе» или, наоборот, для непринадлежности мнимо-принадлежного. Сведение к тождеству как к целостности совместимых и взаимопринадлежных определений возможно, как способ суждения о сущем только в том случае, если само сущее как сущее конституировано неким изначальным единством. Это единство, как показало предшествующее исследование, Лейбниц усматривает в монадическом устройстве субстанции. Таким образом, именно монадическая структура сущего является метафизической основой для теории суждения и истины как теории тождества. Деструкция лейбницевой теории суждения в направлении её метафизических основных проблем, заключает Хайдеггер, тем самым выполнена.

В качестве важнейшего результата следует удержать: каждая монада есть зеркало, есть по своей возможности универсум. Тем самым она поставлена в соответствие универсуму как предмету абсолютного божественного познания. Так обретена метафизическая база для идеи познания как intuitus, для идеала познания как cognitio adaequata intuitiva — абсолютной отчётливости, то есть совершенной бодрости (Wachheit) монады. Следовательно, эта логика истины возможна лишь на почве монадологической метафизики субстанции. Следовательно, логика имеет по своему существу метафизические основоположения; более того, как может показать радикальное рассмотрение, она сама есть не что иное, как метафизика истины.

Двойственность позиции самого Лейбница.

Хайдеггер делает здесь важную оговорку: сам Лейбниц нигде явно не развернул эту проблему метафизического фундирования логики. Напротив, у него снова и снова прорывается склонность строить саму логику из неё же самой, а из логики затем как бы развивать метафизику. При этом в основных чертах удерживаются традиционные понятия метафизики и логики, несмотря на все перемены в содержательной проблематике. Для целей же данного курса, указывает Хайдеггер, ориентация на логику Лейбница и её связь с метафизикой имела задачу прежде всего вообще сделать видимым некий горизонт возможных проблем в этой области, чтобы лишить последующее чисто систематическое рассмотрение характера чуждости, но прежде всего — чтобы разрушить предрассудок, будто логика есть нечто свободно парящее и в себе самой упроченное.

Критика аргумента о приоритете логики перед метафизикой.

Теперь Хайдеггер переходит к систематическому опровержению ходового аргумента, с помощью которого, как он говорит, претендуют «сражающе доказать» приоритет логики перед метафизикой. Этот аргумент обладает мнимым преимуществом: опираясь на совершенно общие представления о логике и метафизике, он позволяет, не входя в их специфическое проблемное содержание, решить вопрос об их отношении. В противоположность этому тезис самого Хайдеггера состоит в том, что логика а) основывается в метафизике и б) сама есть не что иное, как метафизика истины.

Спорящий аргумент опирается, во-первых, на предрассудок, что логика есть нечто свободно парящее, последнее, как бы само «мышление»; во-вторых, на укоренённый в этом предрассудке всеобщий довод: логика обладает приоритетом перед всеми науками. Преимущество этого аргумента в том, что он а) построен всеобще, формально, не входя в содержание дисциплин «метафизика» и «логика», и б) непосредственно, вульгарно-очевидно убеждает: метафизика, будучи наукой, есть познание, а тем самым — мышление; следовательно, она предполагает науку о мышлении, стало быть — логику; логика, таким образом, есть предпосылка метафизики, ибо без логики метафизику нельзя ни обосновать, ни осуществить.

Хайдеггер немедленно вскрывает внутреннюю противоречивость этого довода. Ведь то же самое, говорит он, действительно для любой науки и даже для всякого познания и мышления. А значит, и сама «логика» предполагает логику! Эта консеквенция заставляет задуматься, и притом в том направлении, решает ли этот аргумент вообще что-либо касательно отношения логики и метафизики, — если он в равной мере применим к обеим. Но если дело обстоит так, то сам этот аргумент, быть может, ещё только должен быть проверен на его состоятельность.

Разбирая аргумент по существу, Хайдеггер показывает его несостоятельность. Метафизика как философское познание, как познание, есть мышление. Мышление же «предполагает» логику, — следовательно, прежде обоснования метафизики должна быть обоснована логика как фундамент самой метафизики, а не наоборот. Но что здесь означает «предполагает»? Каждая наука, а значит и метафизика, всякое донаучное мышление, поскольку оно есть мышление, делает употребление (Gebrauch) из всеобщих формальных правил мышления. При осуществлении мышления употребление правил мышления неизбежно. Почему это так, пока можно оставить открытым. Однако следует ли из неизбежности употребления правил для осуществления мышления, что наука основывается в логике? Никоим образом, отвечает Хайдеггер. Прежде всего, неизбежность употребления правил ещё не означает без дальнейшего неизбежности самой логики; употребление правил, со своей стороны, не нуждается с необходимостью в науке о правилах мышления и уж тем более — в обоснованном знании об этих правилах в смысле традиционной логики. Иначе и само мыслящее обоснование логики было бы внутренне невозможно или, соответственно, излишне; тогда развитая логика должна была бы уже существовать, коль скоро вообще мыслят.