Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29-30. (страница 28)
Если принять онтологическую посылку Декарта, что сущность природной вещи состоит в её протяжённости, то всё протяжённое в конечном счёте сводится к последним элементам протяжённого — математическим точкам. Эти точки суть известного рода «единства», но каким образом? Только как границы. Это означает: 1) точки как границы сами по себе делимы до бесконечности и никогда не теряют своего характера предела (limes); 2) точка есть граница, то есть она уже не куб, не плоскость, не линия, а лишь их граница. Такое единство является чисто негативным: точка есть простое отрицание, первичное «не» всего прочего. Эта точка — единство лишь в смысле остатка (Rest) тотального раздробления целого, остатка, который сам, по идее, может быть разложен и дальше.
Таким образом, изначальный элемент протяжённости обладает лишь характером предела и отрицания. Как такой чисто негативный остаток, он не может быть годным для того, чтобы единить некое целое; он сам лишь входит в единение и сам нуждается в нём. Если же протяжённость составляет онтологическое существо природной вещи, а «всякое сущее есть единое» (omne ens unum), то изначальное этой сущности — математическая точка — должно было бы конституировать единство res corporea. Это оказывается невозможным. Следовательно, заключает Лейбниц, не протяжённость есть сущность, а требуется новое определение субстанции и того, что зовётся единством.
Вдобавок, Лейбниц выдвигает против Декарта физический аргумент: сохраняется не количество движения (m·v), а величина силы (m·v²). Из этого он заключает, что в теле должно быть нечто, что выходит за пределы массы и пространственного движения, то есть за пределы протяжённости.
«Реальные единства» и «субстанциальные атомы».
Поэтому в «Новой системе природы» Лейбниц, по словам Хайдеггера, говорит следующее. Освободившись от ига Аристотеля, он сначала склонялся к пустоте и атомам, ибо эти начала лучше всего удовлетворяют воображение. Однако, по зрелом размышлении, он понял, что невозможно найти начала подлинного единства в одной лишь материи или в том, что пассивно, ибо здесь всё есть лишь скопление или нагромождение частей до бесконечности. Пассивное, само нуждающееся в единении, не может быть принципом единства, то есть подлинно единящим. Принцип единства следует поэтому искать в чём-то самом по себе позитивно единящем, а следовательно, активном. Многообразие, по своей реальности, возможно лишь на основе подлинных единств, которые имеют совсем иной исток и суть нечто совершенно другое, нежели математические точки — лишь границы и модификации протяжённого. Чтобы найти эти реальные единства, Лейбницу, по его собственным словам, пришлось прибегнуть к «реальной и, так сказать, одушевлённой точке», к «субстанциальному атому», который должен заключать в себе нечто формальное или активное, дабы образовать завершённое существо. Это и заставило его вернуть и как бы реабилитировать пресловутые «субстанциальные формы».
Хайдеггер делает здесь важное примечание: сам Лейбниц указывает, что эти субстанциальные формы не могут и не должны служить для объяснения частных проблем природы (то есть не имеют онтической функции в позитивной науке). Однако они «необходимы для установления истинных всеобщих принципов»; то есть речь идёт о проблеме онтолого-метафизической. Эти «одушевлённые точки» суть единства, но единства одушевлённые — монады. Такой «формальный атом» есть не остаток материи (ὕλη), но начало формования (forma, εἶδος).
Монада как первичная сила (vis primitiva).
Итак, каждое для-себя-сущее конституировано как монада, то есть обладает первичной силой (vis primitiva). Проблема субстанциальности субстанции должна решаться позитивно, и для Лейбница это есть проблема «единства», монады. Именно из этого проблемного горизонта, а не из физики, следует понимать всё сказанное о «силе» и её метафизической функции.
Хайдеггер сетует, что из-за полного разрыва современного философствования с великой античной традицией метафизические проблемы, и в их числе монадология, не были осмыслены в их подлинных интенциях. А между тем сам Лейбниц недвусмысленно разъяснил обще-метафизический смысл монадологической проблемы субстанции в небольшой статье «Об усовершенствовании первой философии и о понятии субстанции» (De primae Philosophiae Emendatione, et de Notione Substantiae), где говорит о необходимости прояснить natura substantiae in universum — сущность субстанции вообще. Темой этой статьи является, таким образом, сама субстанциальность.
Лейбниц, по свидетельству Хайдеггера, пишет там, что понятие субстанции, которое он предлагает, столь плодотворно, что из него проистекают первые и изначальные истины — как о Боге и душах, так и о природе тел. При этом он замечает, что общие термины, такие как субстанция, причина, действие, отношение и тому подобные, повсеместно остаются тёмными, а их дефиниции не являются даже номинальными. Главная наука, именуемая Первой философией, до сих пор пребывает в числе искомых.
Отличие vis activa от схоластической potentia activa.
В этой же статье Лейбниц, согласно хайдеггеровскому изложению, утверждает: понятие силы (vis, virtus) проливает много света на истинное понятие субстанции. При этом он отграничивает свою vis activa (деятельную силу) от схоластических понятий potentia nuda (passiva) и potentia activa, которые, в свою очередь, восходят к аристотелевским δύναμις, ἐνέργεια и ἐντελέχεια.
Хайдеггер даёт краткий экскурс в схоластическое учение. Potentia subjectiva (physica) делится на activa и passiva. Активная потенция есть способность к действию, ей соответствует operatio (действование); пассивная — способность претерпевать, ей соответствует forma (оформленность). Важно, однако, что potentia activa, которую схоластика противопоставляет actus, в то же время сама фундирована в акте: действовать может лишь то, что само действительно есть. Potentia passiva, напротив, прямо противопоставляется actus как то, что ещё только может стать чем-то.
От этой-то схоластической potentia activa и отграничивает Лейбниц своё понятие vis activa. Различие, по Лейбницу, в следующем: схоластическая potentia activa (facultas) есть не что иное, как близкая возможность действия, которая, однако, ещё нуждается в некоем внешнем возбуждении, стимуле (aliena excitatione et velut stimulo indiget), чтобы перейти в акт. Это как бы способность-к-действию, покоящаяся в наличии, но ещё не вступившая в игру.
Vis activa же, напротив, содержит в себе некий действительный акт, или ἐντελέχεια, и стоит посредине между голой способностью к действию и самим действием; она заключает в себе conatus — некое напряжение, попытку, порыв. Хайдеггер предлагает понимать этот conatus как «порыв» (Drang), даже «настаивание», чтобы передать момент уже-действенности, который, однако, не есть ни чистая способность, ни развернувшийся процесс, а «себя-в-дело-пускание». Характерным для порыва является то, что он сам по себе переходит в действие, и притом не от случая к случаю, а сущностно. Этот переход не нуждается в привходящем извне толчке. Порыв — это стремление, которое, по своему существу, движимо самим собой. В феномене порыва, по Хайдеггеру, заложено не только то, что он сам несёт в себе как бы причину (в смысле пускового механизма), но и то, что он как порыв всегда уже приведён в действие, оставаясь при этом заряженным, напряжённым. Соответственно, порыв может быть заторможен, но и в этом заторможенном состоянии он не тождествен чисто покоящейся способности к действию. Устранение же препятствия не «запускает» его через внешнюю причину, а лишь высвобождает уже действующий порыв. Пользуясь удачным выражением Макса Шелера, Хайдеггер называет это «Enthemmung» — «снятие затора». Лейбниц, по его словам, прямо говорит: «vis activa per se ipsam in operationem fertur; nec auxiliis indiget, sed sola sublatione impedimenti» — деятельная сила сама собой несётся в действие; она не нуждается во вспоможениях, но лишь в устранении препятствия.
Эту vis activa как порыв Лейбниц и полагает присущей всякой субстанции, утверждая, что она и составляет её субстанциальность, и что из неё постоянно рождается некое действие (semperque aliquam ex ea actionem nasci). Это, замечает Хайдеггер, действительно и для телесной субстанции; то, что при столкновении тел воспринимается как удар, есть на деле взаимное ограничение и стеснение присущего им порыва. Картезианцы, сводящие сущность такой субстанции к одной лишь протяжённости, это упускают из виду.
Хайдеггер особо отмечает, что Лейбниц обозначает vis activa также термином ἐντελέχεια, ссылаясь на Аристотеля (в «Монадологии», § 18, и в «Новой системе»). Однако он поясняет, что лейбницево толкование энтелехии как «в-себе-имения-совершенства» не соответствует собственной тенденции Аристотеля. Лейбниц заимствует этот термин из ренессансного перевода Гермолая Барбара (perfectihabia), который, по преданию, в отчаянии от тёмного смысла термина даже призывал дьявола, чтобы тот дал разъяснение.
Путеводная нить: аналогия с «Я».
Итак, vis activa означает порыв, и этот порыв должен быть присущ всякой субстанции как таковой, постоянно порождая действие. Теперь же, утверждает Хайдеггер, мы только подходим к собственно метафизической проблеме субстанциальности — к вопросу о единстве субстанции как первично сущего. Уже при критике res extensa Декарта выяснилось: единство не есть результат скопления, нечто вторичное, но есть то, что заранее даёт единство. Единство как дающее единство — активно, это и есть vis activa, порыв. Он есть primum constitutivum единства субстанции. И здесь лежит центральная проблема монадологии: проблема соотношения порыва и субстанциальности.