Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29-30. (страница 19)

Что потеряно и что найдено: от радикализма к стратегии

Разница между «до» и «после» Давоса ощутима. GA 25 — это место, где видна сама работа (Arbeit) мысли. Это лаборатория, где Хайдеггер экспериментирует, нащупывает, рискует. Читатель видит не готовый результат, а процесс философского поиска: «GA 25 — это кухня». Атмосфера лекции, с ее повторами, уточнениями, прямыми обращениями к слушателям, создает эффект присутствия при рождении идей. GA 3 — это уже «ресторан», где подано искусно приготовленное блюдо. Это — стройное, законченное произведение, предназначенное для публичной защиты. В нем больше ясности, но меньше риска. Радикальный тезис о том, что «время есть самоаффектация», и что именно поэтому оно и есть та искомая Wurzel, в книге не исчезает, но вписывается в стройную четырехчастную структуру, цель которой — показать, как изначальная конечность Dasein лежит в основе всей метафизики.

Таким образом, GA 25 — это философский черновик огромной важности. GA 3 — это его окончательная редакция. Для глубокого понимания хайдеггеровской мысли необходимо читать их вместе. GA 25 будет интереснее тому, кто хочет увидеть мысль Хайдеггера в ее становлении, в ее неостывшей, подчас грубой, но невероятно мощной динамике. GA 3 — тому, кто ищет законченную и отточенную формулировку этой мысли. Обе эти дороги ведут к одному: к пониманию того, что встреча Хайдеггера с Кантом была не историко-философским эпизодом, а глубинным событием в истории самой философии.

GA 25 и GA 2: как кантовское трансцендентальное воображение проясняет Dasein.

A 25 и GA 2: как кантовское трансцендентальное воображение проясняет Dasein

Связь между лекционным курсом 1927/28 года (GA 25) и опубликованной годом ранее фундаментальной работой «Бытие и время» (GA 2) не является связью между комментарием и комментируемым текстом. Она гораздо глубже и субстанциональнее. GA 2 ввел в философию понятие Dasein как сущего, чье бытие есть понимание бытия, чья фундаментальная конституция есть бытие-в-мире (In-der-Welt-sein), а предельный онтологический смысл этого бытия — временность (Zeitlichkeit). Но сам язык, на котором «Бытие и время» разворачивает свою аналитику, — язык «расположения» (Befindlichkeit), «понимания» (Verstehen), «падения» (Verfallen), «заботы» (Sorge) — настолько нов и непривычен, что легко может быть воспринят как набор экзистенциалистских метафор или антропологических описаний. GA 25 выполняет уникальную задачу: он заново пишет онтологическую грамматику «Бытия и времени» на языке Канта, и тем самым не только проясняет Канта, но — и это, возможно, главное — онтологически легитимирует сам проект фундаментальной онтологии.

От «синтеза» Канта к «структуре заботы» Dasein

Центральным понятием, которое обеспечивает этот перевод, является кантовское понятие синтеза, как оно было радикализировано Хайдеггером через трансцендентальное воображение. В «Бытии и времени» Хайдеггер разложил целостную структуру заботы на три структурных момента: «бытие-впереди-себя» (Sich-vorweg-sein, экзистенциальность), «уже-бытие-в-мире» (Schon-sein-in-der-Welt, фактичность) и «бытие-при внутримировом сущем» (Sein-bei innerweltlichem Seienden, падение). GA 25 позволяет увидеть, что эта тройственная структура не является произвольной конструкцией. Она есть не что иное, как экзистенциально-онтологическая транскрипция того самого «тройственного синтеза», который Кант — с колебаниями и не до конца осознанно — описал в трансцендентальной дедукции первого издания «Критики».

Хайдеггер показывает это с предельной ясностью:

Кантовский синтез аппрегензии в созерцании, т. е. изначальное схватывание настоящего, соответствует тому, что в «Бытии и времени» анализируется как расположение (Befindlichkeit) и момент «брошенности» (Geworfenheit) в фактичности. Dasein всегда уже находит себя «затронутым» миром, «поставленным» в определенную ситуацию, что является прямым онтологическим аналогом рецептивного момента в синтезе: необходимость «принять» данность.

Кантовский синтез репродукции в воображении, т. е. способность удерживать и возвращать прошлое, составляет основу для фактичности Dasein в более широком смысле — его «уже-бытия-в-мире». Dasein не просто «имеет» прошлое как багаж воспоминаний; оно есть свое прошлое как экзистенциальный горизонт, из которого оно понимает свои возможности. Чистая способность репродукции, как ее описывает Кант, есть трансцендентальное условие для этого онтологического «уже».

Наконец, кантовский синтез рекогниции, который Хайдеггер радикально переименовывает в прекогницию (Präkognition), т. е. предвосхищающее усмотрение единства горизонта, есть прямой прообраз понимания (Verstehen) в «Бытии и времени». Понимание, как его трактует Хайдеггер, — это не теоретическое схватывание, а «набрасывание» (Entwurf) возможностей, «бытие-впереди-себя». Это — чистая способность Dasein выходить за пределы наличного в горизонт будущего, чтобы, возвращаясь из него, впервые делать сущее «понятным» как то-то и то-то.

Таким образом, GA 25 демонстрирует, что экстатическая временность Dasein, как она описана в GA 2, — это не психологическое переживание времени, а онтологическое переосмысление того, что Кант — слепо и неуверенно — нащупал под именем «чистого синтеза» трансцендентального воображения. GA 25 — это рентгеновский снимок Dasein, сделанный с помощью кантовского аппарата. Он высвечивает скелет экзистенциальной аналитики, показывая, что за языком «заботы» стоит строгая, пусть и не доведенная до конца самим Кантом, логика синтеза.

Трансцендентальное воображение как «корень» и брошенный проект (Entwurf)

Более того, GA 25 проясняет самый темный и важный аспект «Бытия и времени» — понятие наброска (Entwurf). В GA 2 набросок — это фундаментальный акт, в котором Dasein открывает мир как горизонт своих возможностей. Но откуда берется сама способность к такому набрасыванию? GA 25 отвечает: из трансцендентального воображения.

Кантовское «чистое созерцание» времени, как показывает Хайдеггер, само есть продукт продуктивного синтеза воображения. Воображение не «воспринимает» готовое время; оно само его «образует» (bildet) в акте чистой самоаффектации. Оно создает тот изначальный «образ» (Bild) — горизонт настоящего, прошлого и будущего, — в который затем может быть «помещено» любое эмпирическое сущее. Этот акт свободного, хотя и конечного, «образования» горизонта есть не что иное, как онтологический Entwurf. Dasein, как и трансцендентальное воображение, не есть пассивный приемник мира. Оно есть сущее, которое, будучи «брошено» в мир, само вынуждено «бросать» мир, т. е. активно разворачивать тот горизонт понятности, в котором только и может нечто встретиться как сущее. Кантовское понятие воображения как «exhibitio originaria» (изначального представления, которое, однако, не творит бытие вещей, а лишь форму их данности) дает ключ к пониманию продуктивной, но конечной спонтанности Dasein. Оно не творит сущее из ничего (как божественный intuitus originarius), но оно творит сам горизонт возможной встречи с сущим.

GA 25 как порог

Вот почему GA 25 — это не просто курс о Канте, а подлинный порог, соединяющий (и разделяющий) критическую философию и фундаментальную онтологию. GA 25 показывает работу мысли в ее становлении, в ее борьбе с материалом. Это не «чистовик», как GA 3, а именно «кухня», лаборатория, где видно, как из диалога с Кантом рождается и крепнет собственная мысль Хайдеггера. Читатель, прошедший этот курс, не просто получает новую интерпретацию Канта. Он получает инструмент, «подсветку», с помощью которой он может заново прочитать само «Бытие и время» и увидеть его строгий онтологический каркас, скрытый за феноменологическими описаниями.

Этот порог требует усилия. Он не прощает пассивности. Как неоднократно подчеркивает Хайдеггер, Канта недостаточно «изучать»; с ним нужно вступить в схватку, «понять его лучше, чем он сам себя понимал». GA 25 — это приглашение к такой схватке, ворота в которую находятся не в тексте «Критики» самого по себе, а в том непродуманном, что в ней сокрыто. Переступить этот порог — значит решиться мыслить не о Канте, а вместе с Кантом и, в известном смысле, против него — ради того самого «дела мышления», которое для Хайдеггера и было единственным оправданием философии.

GA 26: Metaphysische Anfangsgründe der Logik im Ausgang von Leibniz (Метафизические основания логики, исходя из Лейбница, 1928).

Метафизические основоположения логики.

Предварительное замечание.

Понятие метафизики охватывает единство «онтологии» и «теологии». Сам термин «метафизика» (μετὰ τὰ φυσικά) имеет книжно-техническое происхождение (сочинения, идущие после «Физики»). Тема метафизики — то, что лежит «по ту сторону» сущего: а) бытие как таковое и б) сущее в целом. Так порядок следований книг превратился в порядок сущего и бытия.

Первая основная часть: Деструкция лейбницева учения о суждении в направлении метафизических основных проблем

Эта часть не является просто исторической справкой о Лейбнице, а представляет собой конкретный путь осмысления того, что вообще делает возможным мышление. Мышление есть мышление о сущем, следовательно, это отношение к сущему, т.е. определенный способ бытия. Тематизируя мышление, делают темой бытийные отношения. У Лейбница, как и у Декарта и Спинозы, мышление есть наиближайшее. Это ведет к постулату: сущее должно быть сплошь и без пробелов определимо в мышлении (cum Deus calculat... fit mundus). Таким образом, представляется, что от сущности мышления нужно идти к сущности бытия, от логики — к онтологии. Но, возможно, и наоборот? Этот спорный вопрос должен решаться из самих проблем. Хайдеггер намечает семь шагов для деструкции лейбницевой теории суждения, от общей структуры суждения до соотношения логики и онтологии.