Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29-30. (страница 18)

Поэтому GA 25 — это не энциклопедия с готовыми ответами. Это, по точному слову самого Хайдеггера, указание. Это фонарь, луч которого освещает не готовый предмет, а ведущий к нему путь. Читатель не получает здесь дефиниции воображения, но он получает нечто большее: он вовлекается в опыт мышления, в котором различие между чувственностью и рассудком перестает быть самоочевидным, а вопрос о конечности человеческого бытия вдруг обретает новое, временно́е измерение. Понять это — значит не усвоить информацию, а самому встать на тот путь, по которому Кант прошел до конца, а затем в страхе отступил. GA 25 — это попытка продолжить этот путь.

Трудный момент третий: GA 25 как «насильственное» чтение Канта — оправдано ли оно?

Поняв, что «Критика» для Хайдеггера — не теория познания, а закладка фундамента онтологии, и что в сердцевине этого фундамента он обнаруживает «бездну» трансцендентального воображения, мы подходим к самому острому, самому «скандальному» моменту всей интерпретации. Он касается не содержания кантовской философии, а самого метода хайдеггеровского чтения. GA 25 балансирует на грани между гениальной реконструкцией и откровенным философским «захватом» чужого текста. Хайдеггер сам дал этому методу честное и провокационное имя: «насильственное» чтение.

Самосознание метода: «исторически неверно, но исторично»

В предисловии к книге «Кант и проблема метафизики» (GA 3), которая является прямым итогом лекций GA 25, Хайдеггер сделал ошеломляющее признание, которое нельзя обойти. Он написал, что его интерпретация, «конечно, исторически неверна» (historisch falsch), но она «исторична» (geschichtlich). Эта формула — ключ ко всему. Что она означает?

«Исторически неверна» означает: если подойти к тексту с меркой строгой филологии и истории философии, цель которых — максимально точно реконструировать то, что автор («Кант в Кёнигсберге в 1781 году») имел в виду осознанно, то интерпретация Хайдеггера окажется некорректной. Хайдеггер без колебаний признает, что его Кант — это не тот Кант, которого можно восстановить по документам. Он читает Канта не ретроспективно, а проективно.

«Исторична» (geschichtlich) означает: подлинное событие мысли не сводится к фиксации «мнений» автора. Мысль Канта — это не музейный экспонат. Ее подлинная мощь раскрывается не в том, что Кант «додумал до конца», а в том, что́ в его мысли осталось непродуманным, что́ подспудно двигало ею, к чему она, сама того не сознавая, стремилась. Именно это непродуманное и составляет, по Хайдеггеру, «не-мысль» (das Ungedachte) всякого великого мыслителя, и именно к ней должна пробиться подлинная, «историчная» (в смысле — событийная) интерпретация. Она должна не воспроизвести Канта, а вступить с ним в спор (Auseinandersetzung) о самом существе дела.

Интерпретация как «захват»: GA 25 как диалог-поединок

Следовательно, интерпретация Канта в GA 25 — это не пассивное отображение, не ученический пересказ. Это активный, волевой акт. Хайдеггер сам говорит об этом в «Пред-рассмотрении» к лекциям: «Понять Канта правильно — значит понять его лучше, чем он сам себя понимал. Предпосылкой для этого является то, что мы... должны зайти в основание дела дальше, чем это сделала первая дескрипция». «Заставить Канта говорить» — вот задача. Это неизбежно требует того, что со стороны выглядит как насилие. Нужно «добавить» к Канту то, чего у него эксплицитно нет, чтобы выявить то, что у него есть имплицитно. Нужно, как говорит Хайдеггер, «не останавливаться на его описаниях, а возвращаться к фундаменту того, что он мыслит».

Поэтому GA 25 — это не лекция о Канте, а философский эксперимент, где текст Канта используется как «трамплин», как поле битвы, на котором разыгрывается собственный поиск Хайдеггера. Это диалог, но диалог особого рода — не беседа двух современников, а «поединок» (Kampf) мыслителя прошлого с мыслителем настоящим. Хайдеггер задает Канту вопросы о том, что такое время, конечность и бытие, — вопросы, которые сам Кант в такой форме не ставил. И он получает ответы, которые буквально в тексте не прописаны, но которые, как настаивает Хайдеггер, являются подлинным, «историчным» смыслом кантовского дела.

Спектр критики: три позиции

Этот метод, разумеется, вызвал и продолжает вызывать ожесточенные споры. Можно выделить три основные позиции:

Апологетическая (например, Гадамер): Всякая значительная интерпретация есть «насилие» над текстом, «продуктивное искажение». Текст живет, только будучи вовлечен в новый контекст вопрошания. Интерпретация Хайдеггера — это не филология, а продолжение самого дела мышления (des Denkens), в котором Кант оказывается нашим современником. Без такого «насилия» Кант остался бы мертвым классиком.

Критическая (например, Дитер Хенрих): Хайдеггер не проясняет Канта, а подменяет его собой. Его «Кант» — это персонаж хайдеггеровской драмы, имеющий мало общего с реальным историческим лицом. GA 25 следует читать не как путеводитель по Канту, а как документ к биографии самого Хайдеггера, как важнейшее свидетельство генезиса «Бытия и времени». Как интерпретация Канта эта книга не просто «исторически неверна» — она вводит в фундаментальное заблуждение.

Посредническая (например, Тугендхат): GA 25 — работа огромной философской силы и глубины, которая ставит подлинные и важные проблемы. Однако именно в силу своей силы она опасна. Читатель, не знакомый глубоко с текстом самого Канта, рискует принять хайдеггеровскую конструкцию за аутентичного Канта. Читать GA 25 нужно, но с критической дистанцией, постоянно сверяя Хайдеггера с Кантом и отдавая себе отчет в том, где кончается реконструкция и начинается проекция.

Путеводитель для читателя

Итог таков: GA 25 — это приглашение к самому захватывающему и рискованному из философских предприятий: к диалогу через века. Хайдеггер не «объясняет» Канта. Он схватывается с ним в попытке помыслить немыслимое. Читатель, берущий в руки этот том, должен быть готов к тому, что он входит не в музей, а на ринг. Он должен постоянно держать в уме две вещи: «Это — Хайдеггер, а не Кант», но также и «Это — Хайдеггер, который мыслит вместе с Кантом и против него ради самого дела философии». Именно в этой напряженной двойственности и заключается уникальная ценность и ни с чем не сравнимая провокативность GA 25. Игнорировать этот вызов — значит лишить себя одного из самых мощных стимулов к самостоятельному мышлению, которые только можно найти в философии XX века.

Трудный момент четвертый: GA 25 и GA 3 — что изменилось между 1928 и 1929 годами?

GA 25 («Феноменологическая интерпретация “Критики чистого разума” Канта») и GA 3 («Кант и проблема метафизики») — это не просто две редакции одного текста, а два свидетельства стремительной и драматичной эволюции мысли Хайдеггера в решающий для него период. GA 25 — зимний семестр 1927/28 года в Марбурге. GA 3 — книга, опубликованная в 1929 году в Бонне. Между ними пролегает водораздел: знаменитый Давосский диспут с Эрнстом Кассирером (март 1929 года). GA 25 написана до этой встречи, GA 3 — в значительной степени после и вследствие нее. Понимание различий между этими двумя трудами — ключ к пониманию не только хайдеггеровского Канта, но и траектории его собственной мысли в момент ее поворота.

GA 25 как лаборатория мысли: лекционный черновик

GA 25 несет на себе все родовые черты лекционного курса. Это — работа на глазах у аудитории, которая, как подчеркивает Хайдеггер в самом начале, уже прошла с ним «Бытие и время» (GA 2) и «Основные проблемы феноменологии» (GA 24). Студенты в Марбурге — это посвященные, знакомые с фундаментальной онтологией и ее языком. Поэтому GA 25 — это не введение для посторонних, а продвинутый семинар, в котором Кант используется как полигон для отработки и радикализации уже открытых проблем. Текст GA 25 более сырой, более «кухонный»: в нем видны следы борьбы с материалом, внезапные инсайты, резкие формулировки, хайдеггеровские неологизмы (как знаменитый «синдозис»). Здесь больше «насилия» над текстом, потому что Хайдеггер работает как старатель, который взламывает кантовскую архитектонику в поисках золотоносной жилы — изначальной временности. Основной пафос GA 25 — в обнаружении трансцендентального воображения как общего корня, и делается это с максимальной решительностью, почти не оглядываясь на филологическую осторожность.

GA 3 как ответ на вызов: книга после Давоса

GA 3 — это уже книга, адресованная не «своим», а всему философскому сообществу, которое пребывает в растерянности после публикации «Бытия и времени». Это — манифест, тщательно выстроенный и продуманный. Самое главное изменение, внесенное между лекциями и книгой, продиктовано Давосским диспутом. В Давосе столкнулись две интерпретации Канта: неокантианская (Кассирер как наследник Когена) и хайдеггеровская. Кассирер упрекал Хайдеггера именно в том, в чем его будут упрекать всегда: в произволе, в аннексии Канта, в сведении всего богатства кантовской философии (включая этику и философию культуры) к одной проблеме конечности. GA 3 — это развернутый, систематический ответ на этот упрек. Хайдеггер не смягчает свой центральный тезис о воображении как корне, но он встраивает его в более широкую полемическую рамку. Он вынужден теперь не просто «видеть» свой тезис в тексте, но и защищать его перед трибуналом академической науки. GA 3, следовательно, более «сглажен» (geglättet), в нем меньше внезапных ходов и больше стратегии. Сам Хайдеггер в предисловии к GA 3 прямо говорит о «насильственности» (Gewaltsamkeit) своей интерпретации, чего в GA 25 он мог себе позволить не делать, так как работал внутри своего круга.