Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 5. Путеводитель по GA 25–29-30. (страница 17)
«Критика» как основоположение и её парадокс
Однако сама «Критика» не есть еще эта готовая онтология (система). Она есть её основоположение (Grundlegung). Это различие между
Как показывает Хайдеггер в своем анализе дедукции, вопрос о возможности онтологического познания (синтетических суждений a priori) с неизбежностью ведет к вопросу о том, как устроен сам субъект, если он способен на такое познание. Это уводит исследование далеко за пределы того, что традиционно называлось «логикой». Оно уводит вглубь, к анализу чистого синтеза, способности воображения и временности — к тому, что сам Кант назвал «трансцендентальной способностью суждения». И здесь, в этом анализе, Кант, по Хайдеггеру, совершает свою самую радикальную работу, которая может быть адекватно понята только как феноменология, пусть и «непрямая», пусть и не доведенная до своего собственного основания.
Шок для читателя
Вот где таится главная трудность и шок для читателя, привыкшего к неокантианскому или гносеологическому прочтению. Хайдеггер требует от него оставить удобную и привычную схему, согласно которой Кант — это философ, решивший проблему Юма и обосновавший ньютоновскую физику. Взамен этого предлагается увидеть в Канте мыслителя, бьющегося над проблемой конечности человеческого разума и вплотную подошедшего к вратам временности как изначального устройства нашего бытия-в-мире.
«Критика чистого разума» в прочтении GA 25 — это не эпистемология, а глубоко личная, экзистенциально значимая работа. Её результат — не таблица категорий и основоположений, а демонстрация того, что человеческое познание есть в своей сути конечное познание, укорененное в конечности времени. Именно это и есть, по Хайдеггеру, первый, самый трудный и самый необходимый шаг к подлинному пониманию Канта. GA 25 — это приглашение проделать этот шаг.
Трудный момент второй: трансцендентальное воображение как корень чувственности и рассудка — что это значит?
Отталкиваясь от уже установленного понимания «Критики» как основоположения метафизики, мы переходим ко второму, самому головоломному и судьбоносному узлу хайдеггеровской интерпретации. Если первый трудный момент состоял в радикальной смене вопроса (от теории познания к онтологии), то второй — в радикальной смене ответа. Этим ответом, центральным тезисом, вокруг которого вращается вся аргументация, является утверждение: трансцендентальная способность воображения есть «общий корень» двух стволов познания — чувственности и рассудка.
Этот тезис не является у Хайдеггера произвольной спекуляцией. Он вырастает из скрупулезного, почти детективного отслеживания внутренней драмы кантовского текста. Хайдеггер разыгрывает перед нами драму в нескольких актах, где главный герой — сам Кант — совершает великое открытие и тут же в ужасе отступает от него.
Акт первый: Улики в тексте. Два ствола и намек на корень
Хайдеггер начинает с констатации фундаментальной для Канта двучленной структуры познания. Уже во Введении к «Критике» Кант заявляет о «двух основных стволах человеческого познания, вырастающих, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня». Это знаменитое «быть может» (vielleicht) и «неизвестного» (unbekannten) становится для Хайдеггера не знаком агностицизма, а прямым приглашением к расследованию. Вопрос о «радиксе» не является для Канта пустым или досужным; он принципиально важен для всей архитектоники, но Кант, как он сам говорит, сознательно оставляет его за рамками — он начинает лишь с того пункта, «где общий корень разделяется и выбрасывает два ствола».
Пока здание «Критики» возводится согласно этому плану: сначала изолированно анализируется чувственность (трансцендентальная эстетика), затем — рассудок (трансцендентальная логика). Мышление почтительно удерживается в своем отличии от созерцания как спонтанность от рецептивности. Но когда Кант добирается до самой сердцевины своего труда — до вопроса о том, как чистые рассудочные понятия (категории) могут a priori относиться к предметам, т. е. до трансцендентальной дедукции, — происходит нечто непредвиденное.
Акт второй: Вторжение «третьего». Синтез и Einbildungskraft
В § 10 «Критики», который Хайдеггер считает «ключевым для всей “Критики”», Кант внезапно вводит понятие синтеза (Synthesis). Этот синтез, описываемый как «действие, состоящее в том, чтобы присоединять друг к другу различные представления и схватывать их многообразие в одном познании», оказывается не принадлежащим ни к чувственности, ни к рассудку. Это — «слепая, хотя и необходимая функция души». И тут Кант в первом издании (1781) прямо называет ее источник: «Синтез вообще... есть исключительное действие способности воображения (Einbildungskraft)».
Вот оно, вторжение «третьего». В самый разгар фундаментального исследования, где, казалось бы, все здание покоится на двух опорах, Кант вынужден апеллировать к третьей, причем не подчиненной, а фундаментальной способности. Более того, он заявляет, что именно этот синтез воображения есть то, что впервые порождает содержание для чистых рассудочных понятий. Категории — это не просто логические функции, а то, что получается, когда чистый синтез воображения «представляется в общем виде». Следовательно, подлинный «родник» категорий — не в рассудке, а в этой таинственной способности, которая и спонтанна, и рецептивна одновременно.
Хайдеггер фиксирует этот момент как тектонический сдвиг: «Кант здесь, в средоточии своих фундаментальнейших размышлений, вынужден взорвать свою теорию о двух стволах и ввести третий». Два ствола внезапно оказываются не самодостаточными; между ними и до них обнаруживается более изначальная «средина» (Mitte).
Акт третий: Страх и отступление. Правка второго издания
И здесь начинается драма. Хайдеггер обращает внимание на то, что Кант сделал с этим местом во втором издании «Критики» (1787). Вместо слов «функция души» он пишет: «функция рассудка». Einbildungskraft лишается своей автономии. Она объявляется лишь одним из проявлений рассудка, его «действием на чувственность». Средина исчезает, поглощенная одним из стволов. Архитектоника восстановлена, но какой ценой?
Для Хайдеггера эта правка — не техническая мелочь, а симптом глубочайшего философского испуга. «Кант отпрянул перед собственным открытием», — таков его вердикт. Почему? Потому что признание трансцендентального воображения подлинным «корнем» означало бы крах всей тщательно выстроенной дихотомии пассивной рецептивности (чувственности) и активной спонтанности (рассудка), на которой держится все здание «Критики». Если есть более изначальная способность, которая в самой себе объединяет «давание» и «мышление», «принятие» и «полагание», то вся логика «двух источников познания» оказывается производной. Это означало бы, что конечность человеческого познания коренится не в двух отдельных «ветвях», а в едином корне, структура которого — чистая временность. Кант, по Хайдеггеру, заглянул в эту «бездну» (Abgrund) и отступил. Его знаменитая фраза о «схематизме» как «скрытом в недрах человеческой души искусстве» свидетельствует о том, что он наткнулся на нечто, не поддающееся полной рационализации.
Суть открытия: Воображение как корень времени
Что же такого опасного и великого открылось Канту? Хайдеггер не пытается дать «ясное определение» воображения — это противоречило бы самой его сути как того, что ускользает от схватывания в оппозициях. Вместо этого он феноменологически очерчивает его как способность чистой самоаффектации.
Ключом здесь служит кантовское понимание времени как «чистой самоаффектации» (reine Selbstaffektion). Время — это не внешняя рамка, а способ, каким субъект сам себя «затрагивает» (affiziert) в акте чистого созерцания. Субъект, продуцируя чистую последовательность «теперь», сам же и подвергается ее воздействию, впервые обретая себя как «я». В этом акте спонтанность (продуцирование временного ряда) и рецептивность (принятие этого ряда как данности) суть одно. Способность к этому изначальному акту, в котором субъект одновременно и активен, и пассивен, и дает себе то, что сам же создает, — это и есть трансцендентальное воображение.
Оно «воображает» (bildet ein) не образы вещей, а сам чистый образ времени, горизонт, в котором только и может нечто явиться. Тройственный синтез аппрегензии, репродукции и прекогниции, проанализированный в дедукции, — это и есть расчлененная структура работы этого воображения, образующего временные экстазы настоящего, прошлого и будущего. Таким образом, делает вывод Хайдеггер, воображение и есть искомая «общая, но неизвестная Канту корневая система». Она не есть нечто «третье» наряду с чувственностью и рассудком, а есть их живое единство, из которого они оба «вырастают» как из своего основания.
GA 25 как фонарь в темноту
Хайдеггер в GA 25 не стремится «прояснить» темноту, о которой говорил Кант. Напротив, он вводит читателя в самую сердцевину этой темноты и показывает, что она не случайна, а сущностна. Темнота кантовского текста относительно схематизма и воображения — это не дефект изложения, а симптом столкновения мысли с тем, что ускользает от «логического», что является до-логическим истоком самой логики.