Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24. (страница 7)

Итак, вопрос Лотце гласит: какова действительность (в его терминологии) идей? И ответ гласит: их действительность есть «значение» (Gelten). Идеальное значит (gilt), тогда как реальное есть (ist). Для прояснения этого ответа необходимо рассмотреть контекст, в котором Лотце ставит вопрос о мире идей. Этот контекст — не что иное, как вопрос о том, в чем вообще состоит истина познания. В первой главе третьей книги своей «Логики», озаглавленной «Скептицизм», Лотце стремится показать, что традиционное понимание истины как «соответствия наших познавательных образов с поведением вещей» есть предрассудок. Единственным непосредственно данным для нашего познания является не внешний мир, а «связь наших представлений между собой». Таким образом, Лотце полностью принимает картезианскую исходную позицию: нам дана лишь многообразная смена представлений в сознании.

Если мы заперты в круге представлений, то что в таком случае может означать истина? Она не может быть соответствием с вещами вне сознания, ибо как можно измерить представление тем, что само всегда дано лишь как представление? Истина, заключает Лотце, есть то, что в этом потоке представлений оказывается «неизменным и постоянным»: это «изначально прочные точки достоверности». Так вырисовывается формальное пред-понятие истины: истинное есть пребывающее (das Bleibende), твердое, всегда-сущее. В смене психических впечатлений мы осуществляем первое оформление через именование: превращаем аффицирующее воздействие в объективированный, самостоятельный «содержательный момент», который «сам по себе есть то, что он есть, и значит то, что он значит», независимо от того, мыслит ли его кто-то или нет. Эти содержания — краснота, чернота, сладость — вечно равны сами себе; в отличие от вещей, они не переходят в свою противоположность. Именно эти содержания, которые Лотце отождествляет с платоновскими идеями, и образуют «первый достойный и прочный предмет непоколебимого познания», чья истина «полностью независима от скептического вопроса о соответствии с потусторонней сущностью вещей».

Однако, найдя это постоянное в потоке сознания, Лотце сталкивается с главной трудностью. Существуют ли эти содержания, например «цвет вообще» или «звук вообще», когда их никто не воспринимает? Можно ли вообще осмысленно говорить об их «бытии»? В своем анализе Лотце ставит двойной вопрос: 1) Являются ли эти содержания вообще «чем-то» или они «ничто»? 2) Если они — «нечто», то какое «сказуемое бытия или действительности» им все же должно быть приписано, если привычное «бытие» вещей им не подходит?

На первый вопрос ответ ясен: они не могут быть «ничто», ибо мы их осмысленно различаем (например, говорим, что цвет отличается от звука) и тем самым высказываемся о «чем-то», а не о «ничто». Всякое такое различение содержит в себе «некий элемент утверждения» (Bejahung). Итак, во-вторых, если они — «нечто», то какова их действительность? Лотце вынужден искать ответ на этот вопрос в принципиальной плоскости, и именно здесь, как подчеркивает Хайдеггер, рождается понятие «значимости».

Лотце замечает, что существует «очень общее понятие утвержденности или положенности» (Bejahtheit oder Position). Это чисто формальное понятие «нечто-утвержденности» вообще, для которого в языке нет точного слова. Лотце предлагает называть его «действительностью» (Wirklichkeit). Эта «действительность вообще», или «утвержденность», может, согласно Лотце, члениться на различные, не сводимые друг к другу формы. Эти формы суть:

Бытие (Sein) вещи, которая есть;

Событие (Geschehen) события, которое происходит;

Наличие (Bestehen) отношения, которое имеется;

Значимость (Gelten) истинного предложения, которое значит.

«Значимость», таким образом, оказывается одной из четырех форм действительности, специфической формой действительности предложения. Лотце использует это различение для интерпретации Платона, утверждая, что Платон под «бытием» идей на самом деле подразумевал именно «значимость истин», просто у греков не было для этого подходящего слова. Платон, по Лотце, был бы понят превратно, если бы ему приписали «нелепое мнение, будто идеи обладают бытием» (в смысле вещного существования).

Хайдеггер тут же выступает с критикой этого тезиса. Он указывает, что Лотце навязывает Платону свое собственное, суженное понятие бытия, упуская из виду, что платоновская οὐσία означает не «вещность», а «присутствие» (Anwesenheit), то есть как раз то, что идеально подходит для описания бытия идей. Но еще важнее другое внутреннее противоречие самого Лотце. Сам Лотце признает, что платоновские идеи — это не предложения, а, скорее, «понятия». Термин «значимость», который был изначально «считан» с действительности предложений, лишь «с половинчатой ясностью» может быть перенесен на отдельные понятия. Более того, Лотце вынужден признать, что Платон крайне скупо говорил об идеях как о предложениях, и сама мысль о том, что предложения являются существеннейшей частью идеального мира, Платону так и не открылась. Это признание, по Хайдеггеру, полностью разрушает всю лотцевскую интерпретацию, так как показывает, что Платон имел в виду нечто совершенно иное.

Однако, оставляя в стороне вопрос о верности интерпретации Платона, Хайдеггер возвращается к главному: к прояснению генезиса понятия «значимости» и его последствий для вопроса об истине. В самом способе, которым Лотце выводит «значимость» как форму действительности, кроется фундаментальная проблема. Лотце говорит: «действительным истинным мы называем предложение, которое значит». Здесь «значимость» вводится как добавочное определение к «истинности»: она характеризует действительность уже истинного предложения. Следовательно, говорит Хайдеггер, в этом понятии совершенно ничего не говорится о самой истине, о том, что делает истинное истинным. Лотце отвечает не на вопрос «что есть истина?», а на вопрос «какова действительность истинного предложения?». Возникает роковая двусмысленность: когда современная логика, ссылаясь на Лотце, говорит «Wahrheit ist Gelten» («истина есть значимость»), она смешивает «бытие-истинным» (Wahrsein) в смысле способа бытия истинного предложения и «бытие-истинным» в смысле самой сущности истины. Эта двусмысленность, по Хайдеггеру, и есть та ловушка, в которую попадает вся гельт-логика. Лотце дал лишь «удобное обозначение» для проблемы, но сама проблема осталась нерешенной.

Более того, понятие «значимости» опирается на недоказанные предпосылки. Лотце постулирует, что «утвержденность» (Bejahtheit) есть путеводная нить для понимания «действительности вообще». Но почему это так, остается совершенно необоснованным. Это чистое утверждение. Лотце мог бы возразить, что «значимость» есть далее не разложимый основной понятие, которое нельзя определить через что-то другое. Это типичный аргумент традиции: основные понятия, такие как «бытие», неопределимы, и на этом следует остановиться. Хайдеггер видит в этом аргументе предрассудок. Когда говорят, что «бытие неопределимо», молчаливо предполагают, что единственный способ что-либо определить — это дать дефиницию через род и видовое отличие, то есть способ, пригодный для определения сущего (Seiendes), вещи. Но из того, что «бытие» не есть «сущее», не следует, что его вообще нельзя сделать предметом философского прояснения. Напротив, это лишь означает, что требуется иной, более радикальный тип вопрошания. Утверждение «бытие неопределимо» должно быть не концом, а началом философской работы.

Итак, хотя происхождение и обоснование ключевых понятий Лотце (Sein, Wirklichkeit, Gelten) остаются неудовлетворительными, сама его постановка вопроса выявляет решающий момент: «значимость» как способ бытия истинных предложений понимается им в горизонте того бытия, которое греки мыслили как «присутствие», «постоянное наличие» (Anwesenheit). Истины «суть» так же, как «имеются» вещи, события и отношения, — они «наличны». Именно этот, по сути греческий, смысл бытия как постоянного присутствия и составляет, согласно Хайдеггеру, глубочайший, неосознанный корень всей гельт-логики.

В заключение Хайдеггер кратко рассматривает дальнейшую судьбу этого понятия. Он упоминает, что, помимо Лотце, значительное влияние на Гуссерля оказал Бернард Больцано с его учением о «предложениях и истинах самих по себе», которое, впрочем, само уходит корнями в философию Лейбница. Наконец, Хайдеггер затрагивает и ultimate последствие — превращение учения Лотце в «философию ценности» Виндельбанда и Риккерта. В этой философии истина, понятая как «значимость», перетолковывается как «ценность», поскольку в акте суждения-признания (Anerkennen) всегда признается нечто «значимое», то есть ценное. Теоретическое поведение тем самым сводится к поведению оценивающему, а истина — к ценности. Хайдеггер оценивает этот шаг как крайнюю форму отчуждения и вырождения подлинного философского вопроса об истине, как путь от содержательного вопрошания к пустому конструированию систем. Он резюмирует, что многозначность термина «значимость» (как способа бытия, как объективной значимости и как общеобязательности) и некритическое смешение этих смыслов привели к тому, что магическое слово «значимость» стало в современной логике клубком заблуждений, беспомощности и догматизма.