Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24. (страница 19)

В этом параграфе Хайдеггер сводит воедино итоги, достигнутые в интерпретации «Трансцендентальной эстетики» и «Трансцендентальной логики», чтобы сформулировать центральную, по его мнению, проблему, которая движет всей кантовской «Критикой», но нигде не ставится эксплицитно. Это проблема единства времени и «я мыслю».

Хайдеггер напоминает, что в результате феноменологического анализа обе эти инстанции предстали как имеющие поразительно сходные структурные черты, хотя Кант относит их к разным «стволам» познания — чувственности и рассудку.

С одной стороны, время было раскрыто в своем最深ем измерении как изначальная чистая Selbstaffektion. Это — способ бытия субъекта, в котором он активно, из самого себя, открывает для себя горизонт чистого «друг-за-другом» (Nacheinander). Время есть то изначальное «смотрение-на», которое делает возможным встречу с многообразным. Это — чистое допускающее встречу Gegenwärtigen (актуализирование), в котором сущее может быть дано как присутствующее.

С другой стороны, «я мыслю» (трансцендентальная апперцепция) было раскрыто как акт чистой спонтанности, в котором субъект полагает свое тождественное «я есмь» как условие возможности того, чтобы многообразное представление было «для меня». Это «я мыслю» есть также чистое, нетематическое «смотрение-на», но не на временную последовательность, а на самотождественность самого себя как постоянного коррелята, «для» которого только и может быть нечто дано. «Я мыслю» есть чистое «Wofür» (для-чего), делающее возможной принадлежность предмета субъекту.

Оба они, время и «я мыслю», характеризуются Хайдеггером как изначальные, нетематические, конститутивные акты. Оба они не имеют своим «предметом» нечто сущее (время не воспринимаемо, «я» не есть познаваемый объект), но являются условиями возможности любого предмета. Оба они, в кантовской терминологии, суть a priori.

И здесь Хайдеггер ставит тот самый радикальный вопрос, которого, по его мнению, Кант избегал или не мог поставить. Если время и «я мыслю» — это два изначальных, конститутивных акта субъекта, оба являющиеся модусами его спонтанности, то как они соотносятся друг с другом в самом бытии этого субъекта?

Хайдеггер заостряет вопрос до предела: является ли время модусом «я мыслю», или «я мыслю» — модусом времени, или же оба они суть производные от некоего еще более изначального единства? Традиционная кантовская догма гласит, что «я мыслю» как чистая апперцепция вневременно и что время есть лишь форма чувственности. Но эта догма, по Хайдеггеру, вступает в непримиримое противоречие с тем фактом, что и «я мыслю», и время обнаруживают одни и те же структурные черты чистой Selbstaffektion.

Ответ Хайдеггера, который он будет разворачивать в следующих параграфах, уже предрешен: «я мыслю» не есть нечто вневременное, к чему время добавляется извне. Напротив, «я мыслю» само в своей глубочайшей сути есть время, а именно — один из его фундаментальных экзистенциальных модусов, модус чистого Gegenwärtigen. Чистое самосознание есть не что иное, как высшая, наиболее формальная форма того самого «допущения встречи», которое мы уже обнаружили в основе времени как Selbstaffektion. «Я есмь» значит «я есмь присутствующий-для-мира»; мое бытие есть само Gegenwärtigen.

Кант, как утверждает Хайдеггер, не эксплицирует эту связь в виде тезиса, но он фактически ею пользуется. Его конкретные исследования в учении о схематизме и основоположениях (Аналогиях опыта) целиком построены на том, что время и «я мыслю» вступают в некую конститутивную связь, что «я мыслю» определяет время. Именно этот процесс определения времени чистым рассудком и составляет центральную тему последующей части «Критики». Задача хайдеггеровской интерпретации — проследить, как Кант реализует эту связь, имплицитно понимая время гораздо более изначально, чем это дозволяет его собственная теория о «двух стволах», и как именно в этом пункте, не будучи в состоянии осмыслить изначальное единство времени и «я», его философия достигает своей роковой границы.

§30. Интерпретация первой аналогии опыта в свете истолкования времени

В этом параграфе Хайдеггер переходит к конкретному анализу того, как у Канта функционирует связь времени и «я мыслю» на примере Первой аналогии опыта. Его цель — показать, что уже здесь время выступает не как пустая форма, а как активное, конститутивное условие, и выявить его фундаментальный характер — постоянство (Beharrlichkeit).

Хайдеггер начинает с общего вопроса: что значит «определять время» эмпирически и объективно? Чтобы приписать какому-либо природному событию определенное временное место («когда»), недостаточно просто констатировать его сосуществование с каким-то другим событием. Такое определение было бы лишь субъективным (например, «когда упал нож, я почувствовал боль»). Для объективного же определения времени необходимо иметь возможность вернуться к чему-то такому, что «всегда уже есть», что присутствует постоянно (jederzeit) и является общезначимым ориентиром.

Этим постоянным ориентиром, по Канту, не может быть само время как чистая форма, ибо время само по себе не воспринимаемо. «Время само по себе не может быть воспринято», — неоднократно подчеркивает Кант. Следовательно, заключает он, в самих явлениях должно быть дано нечто, что «репрезентирует» время, что делает его эмпирически представимым. Это «нечто» есть субстанция в ее постоянстве (Beharrlichkeit). Основоположение о постоянстве субстанции является, таким образом, не эмпирическим обобщением, а априорным правилом, которое только и делает возможным осмысленный вопрос о временном порядке явлений.

Хайдеггер феноменологически проясняет этот аргумент. Всякое определение «теперь» имеет структуру «теперь, когда происходит то-то и то-то». Мы определяем события, соотнося их друг с другом во времени. Но чтобы сама эта система отсыланий была возможна, чтобы время было единым вместилищем всех событий, в нем должно быть нечто абсолютно постоянное, что само не возникает и не исчезает, а является неизменным субстратом всякой смены. Это постоянное Хайдеггер и называет фундаментальным темпоральным определением: время как таковое есть постоянство (Beharrlichkeit). Оно не течет, а, напротив, есть то спокойное «в-чем», в чем только и может быть замечено течение. Именно потому, что Dasein в своем бытии заранее «держится» этого постоянного горизонта (что есть фундаментальный модус Gegenwärtigen), оно может констатировать изменение.

Таким образом, в Первой аналогии, по Хайдеггеру, Кант демонстрирует, что время не есть пассивная рамка, а есть активное априорное условие, которое, будучи соотнесено с единством апперцепции (требованием общезначимости), с необходимостью предписывает природе наличие в ней постоянной субстанции. Время как Beharrlichkeit есть первое и фундаментальное явление того, что Хайдеггер называет темпоральностью — оно есть модус Gegenwart в ее наиболее стабильной, «субстанциальной» форме, которая делает возможным научное познание как объективное определение сущего.

§31. Схематизм чистых рассудочных понятий

Хайдеггер переходит к тому разделу кантовской «Критики чистого разума», который он считает ее подлинным центром и от понимания которого зависит судьба всего кантовского предприятия. Этот раздел — учение о схематизме чистых рассудочных понятий. Именно здесь, по Хайдеггеру, конкретно, а не просто в общих декларациях, становится темой функция времени и его связь с «я мыслю». Весь замысел «Критики» — показать, как чистые понятия могут относиться к предметам, — стоит или падает вместе с учением о схематизме.

Хайдеггер подчеркивает, что большинство кантоведов, включая таких авторитетных, как Адикес, не поняли значения этого раздела, считая его темным, запутанным и искусственно вставленным. Хайдеггер, напротив, видит в нем не барочную архитектонику, а попытку Канта пробиться к фундаментальным феноменам, с которыми он не смог до конца совладать, но которые составляют ядро всей проблематики.

Центральный вопрос схематизма можно сформулировать так: как возможно априорное «очувствление» (Versinnlichung) чистых рассудочных понятий? Как категории, которые суть лишь чистые, пустые формы единства, функции синтеза, могут получить отношение к чувственно данному, к явлениям, и тем самым — объективную значимость? Это не психологический вопрос о том, как мы «применяем» категории, а трансцендентальный вопрос о том, что делает их применение вообще возможным.

Общее условие такой возможности, по Канту, состоит в том, что должно существовать нечто «третье», что было бы однородно (gleichartig), с одной стороны, с категориями (как нечто априорное), а с другой — с явлениями (как нечто чувственное). Это третье Кант и называет трансцендентальной схемой.

Чтобы прояснить это сложное понятие схемы, Хайдеггер предпринимает обширный феноменологический анализ, в котором различает несколько видов «очувствления», или представления в чувственно-наглядном виде. Он выстраивает иерархию способов Versinnlichung, чтобы через отграничение от низших форм прийти к пониманию высшей — трансцендентальной схемы.

a) Versinnlichung явлений (чистое отображение, Abbildung).