Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24. (страница 18)

Но здесь, по Хайдеггеру, вскрывается фундаментальная двусмысленность кантовского понятия «представление» (Vorstellung). Кант, как и вся картезианская традиция, употребляет этот термин одновременно в двух смыслах: как акт представливания (Vorstellen) и как содержание представленного (Vorgestelltes). Когда Кант говорит, что все представления «как состояния души» находятся во времени, он имеет в виду акты. Однако он тут же переносит это временное определение с акта на его предметное содержание, на само представляемое. Из того, что акт восприятия внешнего предмета протекает во времени, Кант делает вывод, что и сам этот предмет как явление также находится во времени.

Итоговый вывод Канта, который Хайдеггер цитирует, звучит так: «Все явления вообще, т.е. все предметы чувств, находятся во времени и необходимым образом состоят в отношениях времени» (B 51). Время, таким образом, становится универсальной априорной формой не только внутреннего, но и внешнего созерцания, «формальным условием a priori всех явлений вообще» (B 50). Пространство же, напротив, остается ограниченным лишь сферой внешних явлений.

Хайдеггер подвергает эту аргументацию резкой критике, вскрывая ее основания и ее внутреннюю несостоятельность. Эта критика ведется по трем направлениям.

1. Феноменологическая необязательность. Хайдеггер заявляет, что это доказательство является феноменологически излишним. Естественный, дофилософский опыт прямо показывает, что внешние явления даны нам как временные. Мы слышим раскат грома после вспышки молнии, видим, как солнце постепенно перемещается по небу. Время изначально «считывается» с природных процессов, с движения солнца, со смены дня и ночи. Аристотель, Платон и вся античная традиция, как подчеркивает Хайдеггер, недвусмысленно фиксировали это: «Время — это небо», время — это движение космоса. Чтобы увидеть время как форму «внутреннего чувства», требуется уже совершенно искусственная, редуктивная установка, которая отвлекается от мира и сосредоточивается только на потоке собственных переживаний. Кант нуждается в этом сложном обходном пути только потому, что он с самого начала скован картезианским догматом о первичности внутреннего опыта.

2. Логическая несостоятельность. Хайдеггер утверждает, что из посылки «психический акт протекает во времени» никоим образом не следует, что «содержание этого акта также находится во времени». Если эта логика верна, то тогда и предметы математики (например, числа, которые мы мыслим) и даже сами чистые категории рассудка (когда их мыслит трансцендентальный философ) также должны были бы «находиться во времени», что сам Кант категорически отрицает. Кантовский аргумент логически несостоятелен, он основан на недопустимом смешении акта и содержания.

3. Укорененность в картезианском догматизме. Конечная причина этого смешения — все та же картезианская предпосылка, согласно которой «первично и непосредственно даны лишь представления». И Кант, несмотря на всю свою трансцендентальную революцию, не ставит эту предпосылку под вопрос. Он, как замечает Хайдеггер, «закрыл себе путь» к феномену мира, к тому, что мы изначально и непосредственно находимся не «внутри» своей психики, а «вовне», при самих вещах. Dasein есть бытие-в-мире, и мир раскрыт для него столь же изначально, как и его собственное «я».

Несмотря на эту разрушительную критику самого хода доказательства, Хайдеггер признает, что его результат — универсальность времени — является philosophisch верным и неустранимым. Время действительно есть форма всех явлений, всего, что может встретиться Dasein. И для самого Канта этот результат становится решающим.

Именно отсюда, из установленной универсальности времени, и вырастает вся последующая проблематика схематизма. Время, и только время, является тем единственным «посредником», который одновременно и a priori (как форма), и чувственен (как созерцание). Тем самым время оказывается той стихией, которая «однородна» (gleichartig), с одной стороны, с чистыми рассудочными понятиями (категориями), а с другой — с эмпирическими явлениями. Только через время категории, эти чистые формы единства, могут «применяться» к предметам, «получать значение» (Sinn und Bedeutung) для опыта. Время, таким образом, становится тем фундаментальным полем, в котором только и может быть решена центральная задача «Критики» — доказательство объективной значимости категорий. Именно этот процесс «временного опосредования» и исследуется Кантом в учении о схематизме.

§28. Время как изначальное чистое самоаффицирование

В этом параграфе Хайдеггер переходит к центральному пункту своей интерпретации кантовского понятия времени, стремясь выявить то его измерение, которое, по его мнению, является самым глубоким и философски наиболее значимым. Это измерение схватывается Кантом в понятии самоаффицирования (Selbstaffektion), которое, как подчеркивает Хайдеггер, было почти полностью упущено из виду всей последующей кантовской традицией.

Хайдеггер начинает с того, чтобы восстановить логику, ведущую к этому понятию. Ранее было установлено, что время как форма созерцания есть чистое, дотематическое Hinblicknahme (смотрение-на), которое делает возможным восприятие любого многообразия как упорядоченного во временно́й последовательности. Это Hinblicknahme есть способ бытия души (Gemüt); душа имеет этот взгляд, удерживает его не пассивно, а активно, из самой себя. Но что именно дает этот взгляд? То, на что он направлен, — чистое «друг-за-другом», саму последовательность «теперь» как таковых. Это Worauf des Hinblicks (на-что взгляда) не берется из опыта, а изначально дано в самом этом акте смотрения.

Таким образом, в самом этом априорном акте душа, посредством своей собственной деятельности (спонтанности), дает себе то фундаментальное «измерение», в котором ей только и может встретиться нечто иное. Душа «допускает» для себя эту встречу; она делает себя способной быть затронутой чем-то. Этот акт, в котором душа из самой себя и для самой себя открывает горизонт возможной встречи с иным, Хайдеггер и называет, следуя Канту, чистым самоаффицированием (reine Selbstaffektion).

Ключевой момент этой интерпретации состоит в том, что здесь спонтанность и рецептивность совпадают в одном изначальном акте. Традиционное кантоведение жестко разделяет спонтанность рассудка и рецептивность чувственности как два несовместимых «ствола» познания. Но в феномене времени как самоаффицирования, показывает Хайдеггер, это разделение преодолевается. Душа не есть сначала активный, спонтанный субъект, который затем, вдобавок, еще и пассивно воспринимает время как некую внешнюю форму. Напротив, сама ее способность к восприятию (рецептивность) укоренена в ее изначальной спонтанной способности временить, то есть активно открывать для себя горизонт настоящего и последовательности.

Акт самоаффицирования, поясняет Хайдеггер, не есть акт творения. Кант специально оговаривает, что человеческое созерцание есть intuitus derivativus, а не originarius; мы не создаем время как вещь. Но в этом акте душа создает для себя фундаментальное расположение (Befindlichkeit) быть открытой для мира. Она «настраивает» себя на возможную встречу с сущим. Именно в этом смысле время есть «способ, каким душа... через самое себя аффицируется» (B 67). Это не каузальное воздействие одного предмета на другой, а чистое само-отношение, в котором конституируется сама «открытость» субъекта.

Хайдеггер подчеркивает, что Кант, формулируя это понятие, сам, по-видимому, осознавал его парадоксальность. Ведь он ввел его в контексте «Трансцендентальной дедукции», обсуждая действие рассудка на внутреннее чувство, и заметил, что способность души аффицировать саму себя «должна казаться странной». Однако Хайдеггер настаивает, что именно это, более изначальное, понимание Selbstaffektion, как оно проступает в «Эстетике», и есть подлинное философское открытие Канта.

Результат этого анализа для хайдеггеровской интерпретации трудно переоценить. Время перестает быть просто «формой чувственности», то есть чем-то, что относится лишь к низшей, рецептивной способности души. Оно оказывается первичным способом бытия самого субъекта, тем фундаментальным актом, в котором субъект конституирует себя как «всегда-уже-разомкнутое-для-мира» (immer schon weltoffen). Время, понятое как чистая Selbstaffektion, — это и есть тот искомый «общий корень», из которого только и могут быть поняты оба «ствола» познания, и который сам Кант, по его признанию, не смог эксплицировать.

Это, по Хайдеггеру, и есть та точка, в которой кантовская мысль приближается к границе, отделяющей ее от аналитики Dasein. Кант открыл временной характер самого субъекта, но, скованный картезианским предрассудком о субъекте как о «наличном» (res cogitans), он не смог увидеть в этой Selbstaffektion само бытие Dasein как заботы и был вынужден интерпретировать ее как «воздействие» одного фрагмента души на другой. Тем не менее, именно здесь, в этом «темном» и неразработанном понятии, лежит, согласно Хайдеггеру, ключ к преодолению всей традиционной метафизики субъекта.

§29. Вопрос о связи времени как изначального самоаффицирования и «я мыслю»