Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 4. Путеводитель по GA 21–24. (страница 17)
Но и это еще не последняя формулировка. Поскольку и время, и чистое «я мыслю» суть, по Канту, априорные определения субъекта (Gemüt), то фундаментальная проблема, к которой приходит Кант и которую он, по Хайдеггеру, не осмелился поставить эксплицитно, заключается в следующем: каково условие возможности единства самих этих двух «стволов» субъекта — времени и «я мыслю»? Каким образом они «сопряжены» в самом бытии субъекта?
Это и есть тот вопрос, который, согласно Хайдеггеру, выводит за пределы кантовской системы. Кант, однако, не ставит его прямо. Он не исследует
§25. Вопрос о единстве природы
Хайдеггер продолжает реконструкцию кантовской проблематики, переходя от вопроса о конститутивных элементах познания к вопросу о том, что, собственно, познается в математическом естествознании. Кант, по его словам, ориентируется на это познание как на факт, чтобы, отталкиваясь от него, вскрыть условия его возможности. Поэтому первый шаг состоит в том, чтобы феноменологически прояснить: что, собственно, подразумевается и мыслится в познанном математической физики? Что есть то сущее, которое она имеет своей темой? Ответ: природа (Natur).
Хайдеггер дает феноменологическую характеристику природы как особого региона сущего. Природа — это то, что «всегда уже налично» (immer vorhanden) и что лежит в основании всех мировых вещей и их взаимосвязей, поскольку они определены материальностью. Природа может быть открыта различными способами: либо напрямую (как «природа снаружи» — скалы, водопады), либо через редукцию повседневных вещей (когда мы отвлекаемся от их «подручности» — стул интересует нас не как сиденье, а как падающее тело). Математическая физика, по Хайдеггеру, открывает природу как регион постоянного наличия, которое подлежит изменению.
В познанном математической физики, следовательно, всегда уже содержатся пространственно-временные определения. Все природные процессы мыслятся как локализованные в пространстве и протекающие во времени. Но, кроме того, в каждом конкретном физическом законе имплицитно содержатся и более фундаментальные определения — те, что высказываются в основоположениях чистого рассудка. Эти основоположения суть априорные синтетические суждения, которые не выводятся из опыта, а, наоборот, делают всякий опыт природы возможным. Они выражают то, что принадлежит к самому существу природы как природы.
Хайдеггер приводит формулировки трех «Аналогий опыта», в которых Кант эксплицирует эти фундаментальные законы:
Основоположение о постоянстве субстанции: «При всякой смене явлений субстанция постоянна, и ее количество в природе не увеличивается и не уменьшается».
Основоположение о временной последовательности по закону причинности: «Все изменения совершаются по закону связи причины и действия».
Основоположение об одновременности по закону взаимодействия: «Все субстанции, поскольку они могут быть восприняты в пространстве как одновременные, находятся в полном взаимодействии».
В этих основоположениях, в свою очередь, «лежат» определенные чистые рассудочные понятия (категории), такие как «субстанция», «причина», «взаимодействие». Эти категории суть те единства, в виду которых рассудок связывает многообразное, чтобы оно могло быть помыслено как определенный предмет (Objekt). Таким образом, в познанном природы, то есть в самой природе как предмете опыта, всегда уже a priori мыслятся эти категории. Природа конституирована ими; они образуют саму ее «самость» (Sachhaltigkeit).
Перед Кантом встает фундаментальный вопрос: как возможны такие априорные синтетические суждения, которые, с одной стороны, являются чистыми действиями рассудка (не извлечены из опыта), а с другой — с необходимостью определяют предметы опыта? Как рассудок может из самого себя, не заимствуя из чувственности, предписывать природе ее законы, и так, что эти законы с необходимостью для нее значимы? Это и есть знаменитый кантовский вопрос: «Как возможны синтетические суждения a priori?». В более хайдеггеровской формулировке, это вопрос о том, как возможна «трансцендентальная истина», то есть как чистые определения субъекта могут обладать объективной значимостью.
Вся эта проблематика, подчеркивает Хайдеггер, разворачивается на почве картезианского разрыва между субъектом (сфера имманентного) и объектом (сфера трансцендентного). Кант, в отличие от вульгарного картезианства, не спрашивает, как субъект «выходит» к объекту, а ищет априорные условия, при которых объект впервые конституируется для субъекта. Но сам горизонт вопроса остается заданным картезианским дуализмом cogitatio и реальности.
§26. Изначальное априори всякого связывания — трансцендентальное единство апперцепции
Кант, как показывает Хайдеггер, не останавливается на констатации факта существования категорий. Он ищет их основание, их общий корень. Этот корень он находит в трансцендентальной апперцепции, то есть в чистом «я мыслю», которое должно иметь возможность сопровождать все мои представления.
Логика этого поиска такова. Категории суть единства, в виду которых совершается синтез многообразного. Но само понятие синтеза предполагает, что связываемое многообразное дано некоторому единому сознанию, которое удерживает его в его единстве. Акт «я связываю» всегда есть также акт «я мыслю это связываемое как мое». Это изначальное сознание «я есмь тот, кто мыслит» (sum cogitans) и есть условие возможности того, чтобы многообразное представление было «моим», чтобы оно было дано «для меня». Это «для-меня» (Für-mich) есть фундаментальный феномен, лежащий в основе любой предметности.
Кант, по Хайдеггеру, описывает это изначальное единство апперцепции в картезианских терминах, но существенно их углубляет. «Я мыслю» не есть эмпирическое самонаблюдение (внутреннее чувство); это акт чистой спонтанейности, в котором я сознаю свое бытие как мыслящего, но без какого-либо содержательного (sachhaltig) определения этого «я». Это — «логический акт», в котором я дан себе как «субъект» в двойном смысле: как то, что лежит в основе (subjectum, ὑποκείμενον) всех моих представлений и как то, что противоположно объекту. Кант, замечает Хайдеггер, мыслит это «я» в онтологических категориях наличия (Dasein, Vorhandensein), что создает фундаментальные трудности.
Но в чем же заключается то «первое синтетическое единство», которое образует саму апперцепцию? Хайдеггер показывает, что оно состоит в изначальном синтезе: «я мыслю» всегда уже есть «я мыслю нечто». Акт самосознания и акт предметного сознания неразрывны. То единство, в виду которого я связываю многообразное, есть само мое бытие как «я», которое в своем мышлении есть «для-себя» и тем самым есть «для» любого возможного предмета. Это единство есть не статичная точка, а само действие синтезирования: оно есть «я связываю» (Ich verbinde).
Это изначальное единство и есть, согласно Хайдеггеру, та точка, в которой картезианская основа кантовской системы доводится до предела, чтобы быть преодоленной. Ибо здесь возникает решающая трудность: как это чистое, вневременное «я связываю» может относиться к времени, которое является формой связываемого многообразного? Как возможен синтез между вневременным единством апперцепции и временной формой созерцания? Ответ на этот вопрос и должен дать схематизм.
§27. Время как универсальная форма a priori всех явлений
Хайдеггер переходит к рассмотрению важнейшего шага в кантовской аргументации, который имеет решающее значение для всей последующей проблематики схематизма и трансцендентальной логики. Речь идет о доказательстве того, что время, которое изначально, согласно Канту, есть лишь форма внутреннего чувства, тем не менее, обладает универсальной значимостью и является формой всех явлений вообще, включая внешние.
Хайдеггер напоминает два ключевых утверждения Канта из «Трансцендентальной эстетики», которые на первый взгляд противоречат друг другу. Первое: «Время не может быть определением внешних явлений» (B 49). Второе: «Оно определяет отношение представлений в нашем внутреннем состоянии» (B 50). Из первого следует, что время относится исключительно к сфере внутреннего чувства, к сфере души. Однако Кант, как показывает Хайдеггер, именно из второго положения выводит доказательство того, что первое истинно лишь относительно, а в конечном счете время имеет универсальную значимость.
Доказательство это таково. Все представления, включая представления внешних чувств (т.е. восприятия вещей в пространстве), «сами по себе», как акты души, как определенные состояния субъекта (Gemüt), принадлежат к внутреннему чувству. Они суть «cogitationes», модификации души. Кант выражает это так: «Представления внешних чувств составляют собственно материал, которым мы занимаем нашу душу» (B 67). Поскольку же форма внутреннего чувства есть время, то все эти представления, просто в силу того, что они суть наши представления, находятся во временно́м потоке, следуют друг за другом во времени.