Валерий Антонов – Путь Хайдеггера. Том 3. Путеводитель по GA 17–20. (страница 9)

Прослеживая эти моменты отсвета и пред-построения, а также эту характерную выраженность заботы, Хайдеггер обнаруживает более изначальный феномен, лежащий в основе данной феноменальной взаимосвязи. Это — запутанность. Суть его в том, что забота, растворяясь в том, о чем она печется, именно благодаря этому является тем, что она есть, — она запутывается в самой себе. Именно через это самозапутывание забота приходит к тому, чтобы определять все и вся исходя из себя самой.

Самозапутывание, в свой черед, делает так, что все, что попадается заботе на пути, озабочивается, причем то, о чем она не печется, тоже озабочивается — но уже как то, чего быть не должно. Здесь обнаруживается дальнейший феномен, обозначаемый как упущение. Всякая забота как забота нечто упускает. Это не есть нечто привносимое в заботу извне. Упущенное — это как раз то, на что сама забота притязает как на подлежащее ее попечению. Хайдеггер ставит задачу конкретно представить себе, какое именно упущение совершает забота о познанном познании, упускает ли она нечто как раз внутри того, что она притязает озаботить.

Темой заботы является сознание, а именно — закономерность всякого возможного поведения. Эта закономерность как таковая является идеальной и коренится в идее: она должна быть обеспечена как нормативная закономерность — так, чтобы было обретено сквозное и абсолютно объективное нормирование всего бытия человечества. Задача нормативной науки поставлена с тем намерением, чтобы через ее обеспечение урегулировать и упрочить человеческое бытие, а это значит — культуру. Однако во всем предшествующем рассмотрении, замечает Хайдеггер, ни разу не шла речь о том, что, собственно, должно нормироваться. То сущее, которое подлежит нормированию, никогда не было поставлено под вопрос в том же изначальном смысле. Более того, было прямо сказано, что такие феномены, как «конкретное Я» и «душа», должны быть выключены. Иными словами, то, что должно нормироваться, вообще не попадает в сферу собственной темы. Утверждать это как упущение не означает, будто нужно лишь исследовать подлежащее нормированию, чтобы подогнать под него норму. Речь идет о гораздо более принципиальном: смысл нормы и нормативной закономерности вообще не может быть выявлен, пока не отдают себе отчета в том, какого рода бытие означает бытие нормированное и нормируемое. Возможность нормативности не прояснить, не введя в исследование то «для-чего» нормы, его бытийную структуру.

Причина этого упущения, по Хайдеггеру, в том, что идея нормы черпается из совершенно изолированного усмотрения, которое, в свою очередь, предзадано заботой о познанном познании. Она черпается из состава теоретического суждения: в качестве основы рассмотрения берется высказанное суждение, и на нем выделяется различие между конкретным актом суждения и значимым смыслом суждения. Последний объективно значим и всегда равен самому себе, тогда как реальный акт суждения меняется. Все, что относится к конкретному свершению суждения, выключается как замутненная форма явления значимого. На этой узкой основе добывается различие между значимой идеей и фактичностью, а затем оно формализуется и по аналогии переносится на любое сознательное поведение. Поскольку же весь интерес сосредоточен на обосновании такой значимости, все исследование сознания направляется так, что оно с самого начала уводит от того, что должно нормироваться. Это упущение, подчеркивает Хайдеггер, не есть простой недосмотр, который можно было бы восполнить задним числом; упущенное упускается озабочивающим образом. Именно в этом, по его мысли, и состоит подлинный смысл критики историцизма.

§ 13. Критика Гуссерлем историцизма

а) Иная почва этой критики

Хайдеггер переходит к рассмотрению того, как в рамках тематики сознания в поле зрения вообще попадает история. Было подчеркнуто, что философская постановка вопроса принципиально ориентирована на науку и дисциплины; следовательно, история выступает здесь как тема определенной науки — история как научно познанное, как «Historie». Гуссерль в начале своей критики говорит, что историцизм есть чрезмерное заострение определенных научных идей. Историческая наука, согласно Гуссерлю, имеет дело только с фактами; ее предмет принадлежит к эмпирическим наукам о фактах. На первый взгляд непонятно, как этот вопрос может быть связан с идеей философии как строгой науки.

Одновременно с тогдашней теорией познания существовала философия, получившая свои импульсы от Дильтея. Дильтей в ходе своих исследований по истории духа пришел к принципиальным прозрениям относительно исторической науки: по его убеждению, формирование исторического сознания постепенно ведет к разрушению веры в существование абсолютной философии — т.е. абсолютного, значимого знания. Гораздо больше, чем распря систем, именно формирование исторического сознания является мотивом для усмотрения невозможности абсолютной философии. Хайдеггер сразу же замечает, что эта тенденция не достигла той ясности, на которую могла бы притязать, так что гуссерлева критика историцизма с самого начала стоит на иной почве, нежели критика натурализма. В случае натурализма Гуссерль имел дело не только с гораздо более ясно и уловимо очерченной группой наук и теорией науки, но и его собственный интерес был первично укоренен в этой группе наук. Напротив, основательная проработка второй группы (исторических наук) отсутствует, так что анализ чрезмерного заострения научного смысла этой группы становится шатким, аргументация — более осторожной и в то же время более апеллирующей к чувству, чем к абсолютным усмотрениям. Критика движется в том направлении, что Гуссерль утверждает: история, т.е. историческая наука, не может ничего сказать ни за, ни против значимости идей. Стало быть, тот факт, что до сих пор не существовало философии как строгой науки, не является доказательством против возможности самой идеи такой философии. В ход идет обычный аргумент: последовательно продуманный до конца историцизм ведет к релятивизму, а тот — к скептицизму.

б) Человеческое вот-бытие как упущенное в дефициентной заботе об абсолютной нормативной закономерности

Для Хайдеггера ведущим вопросом остается понимание бытийного характера сознания. Этот характер становится зримым, когда он конкретно представляет себе ту заботу, которая движется вокруг сознания как определенного поля познания, и спрашивает о том, что, собственно, ею озабочивается. Нужно определить именно ту заботу, которая жива в гуссерлевой критике. Забота о достижении абсолютного обеспечения познания есть то, что определяет всю критику в выборе и разработке тем. Ранее Хайдеггер указал на фундаментальный момент заботы — упущение, присущее каждой заботе. Для понимания важно с самого начала держать в уме, что само упущение есть нечто такое, о чем забота печется. Упущение может быть охарактеризовано как дефициентное озабочивание. Дефициентным называется такое бытие, которое способом своего бытия наносит ущерб тому, с чем оно есть и на что как сущее соотнесено. Упущение, таким образом, само есть забота, а именно дефициентная забота — такая, что забота не может прийти к тому, о чем она, согласно своему собственному смыслу, печется. Забота, среди прочего, печется о том, чтобы нечто упустить. К бытийному характеру заботы относится не только то, что она просто есть, но и то, что она есть так-то и так-то, обладая определенными возможностями. Эта своеобразная подвижность, заложенная в бытии каждой заботы, встречается нам в способе упущения. Упущение — это не просто ускользание от внимания; напротив, поскольку заботе важно то, о чем она печется, ей важно и упущенное. Забота печется о том, чтобы упущенное оставалось собственно упущенным и чтобы оно снова не попадалось ей на пути (причем в самом упускании нечто мнимо озабочивается как не-упущенное). Забота сама преграждает себе путь к тому, что она упускает, чтобы никоим образом не быть потревоженной в своем упущении.

Итак, что же является озабочиваемым в этой заботе? Абсолютно оправданная обязательность нормы для создания возможности идеального культурного строительства как подлинного свершения идеи человечества. В поле зрения стоит некая мнимая нужда человеческого бытия, которая принципиально должна быть устранена через работу над абсолютным обеспечением норм. Таким образом, само человеческое бытие тоже присутствует в круге озабочиваемого. Тогда встает вопрос: что же является упущенным? В этой заботе об абсолютном обеспечении нормы и одновременно о формировании подлинной закономерности задача рассмотрения самого человеческого бытия так и не возникает. Именно то, что как таковое должно быть обеспечено, вообще не становится темой рассмотрения. Оно, во-первых, вообще не вводится в тему тем принципиальным способом, каким вводится все остальное, а во-вторых, отодвигается как нечто второстепенное. Вся тяжесть заботы покоится исключительно на нормативной закономерности как таковой. Упущенным, таким образом, оказывается собственно озабочиваемое: человеческое вот-бытие. Не ставится вопрос о том, что оно есть; напротив, идея человечества и понятие человека оставляются в некоторой усредненной случайности. Теперь, по мысли Хайдеггера, необходимо конкретнее показать, как выглядит это упущенное и каким образом озабочивание является дефициентным озабочиванием — как забота печется о том, чтобы не подпускать к себе человеческое бытие, обезвредить его и удерживать в этой безвредности.